– Я любила тебя, – вновь заговорила она, – а ты меня нет. Вот оттого-то ты был добрым, а я злой: я ненавидела тебя за то, что ты меня не любишь, а тебе и горя было мало… ты все посмеивался, Кола, также как сегодня… Господи! Как мне было больно от этого твоего смеха! Ты прятался за ним, как прячутся от дождя под башлыком, а я могла сколько угодно вымещать на тебе свою злобу, поливать тебя ею, мне ни разу не удалось промочить тебя, разбойник! Ах, сколько горя ты мне причинил! Сколько раз я готова была умереть, Кола.
– Моя бедная женушка, – отвечал я, – это все потому, что я не люблю воду.
– Снова смеешься, плут!.. Что ж, правильно делаешь, что смеешься. От смеха теплеет на душе. В этот час, когда могильный холод поднимается у меня по ногам, я чувствую, чего стоит на самом деле этот твой смех. Укутай меня своим смехом. Смейся в свое удовольствие, муженек, больше я на тебя не злюсь. Прости меня, Кола.
– Ты была женушкой хоть куда, – отвечал я, – честной, сильной и верной. Может, ты и не была приятной каждый день. Но кто из нас совершенен: утверждать обратное было бы проявлением неуважения к Тому, кто там, наверху, единственному совершенному, как мне сказали (я там не был, сам не видел). А в мрачные времена (я имею в виду не ночной мрак, когда все кошки серые, а времена невзгод и неурожаев) ты была вовсе не так дурна. Ты была храбрая, никогда не отлынивала от работы, а что до твоего мрачного нрава, он казался мне чуть ли не прекрасным, когда ты обращала его против судьбы-злодейки, не отступая ни на шаг перед трудностями. Не стоит больше плакать по прошлому. Довольно того, что мы вынесли его на своих плечах, не согнувшись, не жалуясь, не покрыв себя стыдом. Что сделано, то сделано, ничего не воротишь. Ноша с плеч долой. Теперь Всевышнему предстоит взвесить ее, если Он желает! Нас это уже не касается. Уф! Вздохнем полной грудью, старичье. Теперь можно скинуть лямку, натирающую плечо, размять онемевшие пальцы, вздохнуть полной грудью, устроить себе норку в земле и забраться в нее, чтобы заснуть – с открытым ртом и хрипя, словно орган.
Она слушала меня с закрытыми глазами и сложенными на груди руками. Стоило мне кончить, как глаза ее открылись, и она протянула мне руку.
– Друг мой, спокойной ночи. Завтра ты разбудишь меня, – с этими словами, как женщина, уважающая во всем порядок, она вытянулась на постели, подтянула к подбородку простыню, так, чтобы на ней не было ни складочки, и сжав в руках распятие, упирающееся в ее пустые груди, решительная, как всегда и во всем, с заострившимся носом, уставившись в одну точку, стала ждать смерти.
Но видно, ее старым костям, прежде чем узнать покой, предстояло в очередной раз, дабы очиститься, пройти огонь, воду и медные трубы (таков наш жребий). Именно в эту минуту открылась дверь, и в комнату влетела хозяйка дома.
– Мэтр Кола, скорее! – запыхавшись, прокричала она.
– Что случилось? Говорите тише, – не понимая, о чем речь, ответил я.
Но та, что уже отправилась в последний путь, словно с высоты повозки, на которую только что взобралась, могла, обернувшись, увидеть поверх наших голов то, чего не видел я; выпрямившись на своем предсмертном ложе, вся уже несгибаемая, напоминающая разбуженного Христом77, протянула она к нам свои руки и закричала:
– Моя Глоди!
Пронзенный этим криком и глухим кашлем, доносящимся из соседней комнаты, я все понял. Я бросился туда: моя малышка, вся красная, сжигаемая лихорадкой и задыхающаяся, пыталась своими ручками разорвать душившую ее удавку, испуганными глазами молила о помощи и билась, как раненая птичка…
