Какой же я шельма! Чем я бедней, тем я богаче. И мне это прекрасно известно. Я нашел способ быть богатым, ничего за душой не имея, быть богатым благодаря чужому добру. В моих руках власть, а обязанностей никаких. Что это там за рассказы про стариков-отцов, которые, лишив себя всего, все отдав, сняв с себя рубашку и штаны в пользу неблагодарных детей, оказываются покинутыми, брошенными и в глазах окружающих видят одно: тебе пора в могилу? Это какие-то конченые неудачники. Меня, право слово, никогда так не любили и не баловали, как тогда, когда я стал нищим. Да просто я не такой дурак, чтобы всего себя лишить, ничего себе не оставив. Разве раздать можно только имущество? Все раздарив, я сохраняю лучшее: свою веселость, все то, что накопил за пятьдесят лет – прогулки вдоль и поперек жизни, а также свои жизнерадостность и хитроумие, свою бесшабашную мудрость и мудрую бесшабашность. А запас еще далеко не иссяк. И он открыт для всех: черпайте на здоровье! Разве это ничего не стоит? Если я беру у своих детей, то и им даю, и мы в расчете. А если случается, что один дает немного меньше, чем другой, то привязанность восполняет недостающее, и никто не жалуется.
Кто желает посмотреть на короля без королевства, на Иоанна Безземельного, на счастливого плута, кто желает посмотреть на Брюньона из Галлии, пусть приходит сегодня вечером и любуется, как я восседаю на своем троне во главе шумного застолья! Сегодня Крещение. Пополудни по нашей улице проехали в экипаже волхвы, за ними брели стадо белых волов, полдюжины пастушков и полдюжины пастушек, они пели, а местные псы заливались лаем. И вот вечером мы – все мои дети и дети моих детей – собрались за столом. Всего вместе со мной тридцать человек.
– Король пьет! – кричат они все вместе.
Король – это я. На голове у меня корона – форма для пирога. А королева моя – Мартина; как в Священном Писании, я взял в жены собственную дочь. Всякий раз, как я пригубливаю вина, меня превозносят, я смеюсь, давлюсь; но и давясь, выпиваю все до капли. Моя королева тоже пьет и, расстегнув лиф, кормит из красного соска красного сосунка, последнего из моих внучат, орущего, сосущего, пускающего слюни и повернутого к нам своим голым задом.
Под столом тявкает и лакает из плошки псина. А кошка урчит, выгибает спину колесом и удирает с костью в зубах.
Я размышляю (вслух; размышлять молча – это не по мне):
– Жизнь хороша, друзья мои! Одно лишь худо – коротка, и за нее слишком дорого приходится платить. Вы скажете: «Тебе ли жаловаться, ты свое получил сполна». Мне нечего возразить. Но хотелось бы прожить две жизни. И почем знать? Быть может, если я попрошу негромко, мне и дадут еще кусок пирога… Но вот что печально: я-то тут, а где все те добрые люди, которых я знавал когда-то? Увы и ах! Господи, как быстролетно время, как мимолетна людская жизнь! Где король Генрих и добрый герцог Людовик?
Я пускаюсь по дорогам былых времен собирать увядшие цветы воспоминаний и без устали, повторяясь, рассказываю… Дети меня не останавливают, а если я не могу подыскать слова или путаюсь, они подсказывают конец истории, и я возвращаюсь в настоящее под их лукавыми взглядами.
– А скажи-ка, отец, хорошо жилось, когда тебе было двадцать? – спрашивают они. – У женщин в те времена грудь небось была красивей и полней, а у мужчин сердце было там, где нужно, как и прочее. Стоило лишь увидеть короля Генриха и его приятеля, герцога Людовика! Теперь людей из такой древесины уж не выделывают…
– И все-то вам, озорникам, смешно? Это хорошо, смеяться полезно. Черт побери, не такой я безумец, чтобы считать, будто у нас неурожай на виноград и на молодцов, способных его собрать. Я знаю: на смену одному ушедшему приходят трое, а лес, из которого вытесывают весельчаков, галльских молодцов, все такой же густой, частый да прямой. Но делают из него уже не прежних ребят. Тысячи и тысячи деревьев сруби, никогда уж не получишь Генриха, моего короля, как и моего Людовика. А уж как я их любил, и сказать не могу… Полно, Кола, расчувствовался! Слезы на глазах? Ты что, голова твоя садовая, неужто жалеть вздумал, что не можешь до конца своих дней пережевывать все тот же шмат? Вино не прежнее? Оно от этого не хуже. Выпьем же! Да здравствует король, который пьет! И да здравствует его любящий выпить народ!..
И потом, будем честны, между нами, дети мои: хороший король, конечно, хорош; но лучший король – я сам. Так будем же свободными, добрые мои французы, а нашим господам дадим от ворот поворот! Моя земля и я мы любим друг друга, мы самодостаточны. А на кой черт мне царь небесный или земной? Мне не надобно трона ни здесь, ни там. Всякому подавай свое место под солнцем да немного тени! Всякому требуется немного землицы да руки, чтобы ее возделывать! Ничего другого нам не надобно! И если бы ко мне пришел король, я бы ему сказал так:
– Ты мой гость. Пью за твое здоровье! Садись сюда. Знай, брат, один король стоит другого короля. Что ни француз, то и король, да преважный. В своем доме хозяин каждый.
