– Здесь я хозяин, и я приказываю: молчать! Что это вы, с ума посходили? – рявкнул я. – Мы что, собрались, чтобы обсуждать никейское Credo?[43] 102 Я не против препирательств; но будьте добры, друзья мои, избрать предмет поновее. От подобных я утомился, они меня убивают. Спорьте, черт возьми, если доктор прописал вам спорить, об этом бургундском вине или об этой колбасе, о чем-то таком, что можно увидеть, выпить, потрогать, съесть: и мы с удовольствием отведаем их, чтобы проверить. Но спорить о Господе Боге – Боже правый! – о Святом Духе, – это значит выказывать, друзья мои, что духа у вас вовсе нет!.. Я ничего не говорю плохого про тех, кто верит: я верю, мы верим, вы верите… чему угодно. Но поговорим о чем-нибудь другом: неужели на свете нет других тем? Всякий из вас уверен, что создан для вхождения в рай. Что ж, я в восторге. Вас там ждут, каждому избраннику уготовано место, остальные останутся у врат, само собой… Но предоставьте Господу Богу самому размещать своих постояльцев; это Его обязанность, и вы в Его распоряжения не вмешивайтесь. Не суйтесь в чужой монастырь со своим уставом. Пусть каждый правит у себя. Бог – на небесах, а мы на земле. Наша задача, если это возможно, сделать ее более удобной для проживания. Для такой цели требуются усилия всех. Или, по-вашему, можно обойтись без кого-то из вас? Вы все четверо полезны стране. Ей так же нужна твоя вера, Жан-Франсуа, в то, что было, как и твоя, Антуан, в то, чему следовало бы быть, так же нужен твой неуемный дух, Эмон-Мишель, как и твоя, Анис, вялость. Вы – четыре столпа. Стоит одному подкоситься, и хоромина рухнет. В таком случае опоры останутся торчать, как никому не нужная развалина. Этого вы добиваетесь? Недурно, нечего сказать! А что бы вы подумали о четырех моряках, которые в непогоду, когда море разбушевалось, вместо того, чтобы управлять кораблем, помышляли бы только о спорах?.. Мне вспоминается разговор короля Генриха с герцогом Неверским. Они жаловались на то, что у французов какая-то мания истреблять друг друга. Король говорил: «Черт возьми! Вот бы взять этих бешеных монахов и неистовых евангельских проповедников, парами засунуть их в мешки, мешки зашить и бросить в Луару, как помет котят». На что Невер отвечал, смеясь: «Что до меня, я бы удовольствовался тем, что переправил бы эти мешки на тот остров, куда, говорят, господа из Берна высаживают сварливых мужей и жен, чтобы, приплыв за ними месяц спустя, найти их нежно воркующими, как голубки». Вам бы тоже не помешало прописать подобную процедуру. Что, ребятки, недовольны? Поворачиваетесь друг к другу спиной?.. Да ладно, оборотитесь лучше на себя, дети! Напрасно вы воображаете, что сделаны каждый из особого теста и намного лучше, чем ваши братья; вы четыре помола ejusdem farinae[44], Брюньонова семени, бургундского племени. Посмотрите на этот нахальный носище поперек лица, на этот широченный рот, похожий на зарубку на стволе, на эту воронку для вина, на эти кустистые ресницы, на эти глаза, которые хотели бы казаться злыми, но смеются! Да ведь все вы меченые! Разве вы не понимаете: вредя друг другу, вы разрушаете себя? И разве не лучше протянуть друг другу руку?.. Вы мыслите по-разному. И что из того? Оно и лучше! Вряд ли бы вам хотелось возделывать одно и то же поле? Чем больше у семьи полей и мыслей, тем она счастливее и сильнее. Распространяйтесь по свету, размножайтесь, захватывайте как можно больше земли и мысли. Пусть у каждого будет своя мысль, но при этом будьте все заодно (ну, сыны мои, обнимемся!), и руководствуйтесь одной целью: чтобы длинный брюньоновский нос отбрасывал на поля свою тень и вдыхал земную красу!
Они молчали, насупившись, поджав губы; но видно было, что они с трудом удерживаются от смеха. И вдруг Эмон-Мишель, разразившись громким хохотом, протянул руку Жану-Франсуа: «Эй, старший нос, с тебя и спрос. Ну что, носяры, помиримся!» Они поцеловались.
– Мартина! Наливай!
Тут только я заметил, что, рассердившись незадолго до этого и разбив кувшин, я порезал себе запястье. На стол упала капля крови. Антуан, как всегда величавый, приподнял мою руку, подставил под нее стакан, собрал в него алый сок из моей жилы и высокопарно заявил:
– Чтобы скрепить наш союз, выпьем все четверо из этого стакана!
– Что ты мелешь, Антуан! Портить вино Господне! – говорю я. – Фу, противно! Выплесни эту микстуру. Кто хочет пить мою кровь в чистом виде, пусть залпом пьет вино.
Затем мы пили и о вкусе вина спора не заводили.
Когда они ушли, Мартина, перевязывая мне руку, проговорила:
– Ну что, жулик, достиг своей цели на этот раз?
– О какой это цели ты говоришь? Помирить их?
– Я говорю о другом.
– О чем же тогда?
Она указала на осколки.
– Ты меня прекрасно понимаешь. Не изображай святую невинность… Признавайся… Ну, давай, скажи мне на ушко! Я ему не передам…
Я поочередно разыгрывал удивление, негодование, непонимание; но смех душил меня… пфф… я чуть не задохнулся.
– Окаянник! Негодник! – все повторяла она.
