Кола Брюньон полностью

Превратившись в слух и зрение, я забавляюсь тем, что стараюсь понять, в чем эти четверо – мои, что у них от меня. Как-никак, это мои сыновья, я в том ручаюсь. Они произошли от меня, это верно, как верно и то, что с тех пор далеко от меня ушли; но каким же, черт побрал, путем они в меня вошли? Я ощупываю себя: неужто это я выносил в своей утробе этого проповедника, этого ханжу и этого бешеного кабана? (Что касается авантюриста Эмон-Мишеля – еще куда ни шло…) О, коварная природа! Так значит, они все таились во мне? Да, я носил в себе их зародыши; я узнаю некоторые свои жесты, манеру говорить и даже мысли; в другом обличье я узнаю себя; само это обличье удивляет, но под ним – тот же человек. Тот же, единый и многообразный. В каждом из нас сидят два десятка разнородных существ: и смешливое, и вечно хнычущее, и безразличное ко всему, как пень, – ему все одно, что ненастье, что ведро, – и волк, и собака, и овца, и пай-мальчик, и буян; но одно из этих двадцати существ перевешивает всех остальных и, присваивая себе одному право говорить, остальным девятнадцати затыкает рты. Поэтому те стараются удрать, как только видят, что дверь открыта. Вот и мои четыре сына удрали от меня. Бедняжки! Mea culpa. Так далеко удалившиеся от меня, они мне так близки!.. Как бы то ни было, они все-таки мои дети. Когда они говорят глупости, мне хочется попросить у них прощения за то, что я создал их глупыми. Слава богу, сами они довольны и считают себя красавцами!.. Я очень рад тому, что они собой любуются, но не выношу их нежелания мириться с тем, что кто-то может быть некрасивым, если ему так угодно.

Хорохорясь, угрожая и глазами, и клювами, все четверо выглядят как рассвирепевшие петухи, готовые ринуться в бой. Я безмятежно взираю на них, а затем изрекаю:

– Браво! Браво, ягнята мои, вижу, вы не позволите себя остричь. Ваша кровь хороша (дьявол, да ведь это моя!), а голос и того лучше. Мы вас выслушали, теперь наш черед! У меня язык так и чешется. А вы малость охолоните.

Но они не очень-то спешат повиноваться. Чье-то неосторожно произнесенное слово вызвало бурю. Жан-Франсуа, вскочив, схватился за стул, Эмон-Мишель обнажил свою длинную шпагу, Антуан – свой нож, а Анис (он, как никто, умеет вопить) истошно заорал: «Пожар! Воды!» Еще немного и – я чувствую – эти четверо скотов перережут друг другу глотки. Я хватаю первый подвернувшийся под руку предмет (это оказался тот самый кувшин с голубками, который приводит меня в бешенство, а для Флоримона составляет предмет гордости) и, не раздумывая, колочу им по столу; он раскалывается на три части. На шум прибегает Мартина с дымящимся котлом, грозясь окатить их всех. Они голосят, что стадо ишаков; но когда реву я, нет такого осляка, у которого не была бы против меня кишка тонка.