– Помнишь, я рассказывал тебе, что вас должно было быть две? – зашептал папа. Его щетина колола Ольке щёку. – Говорил, что мама умерла при родах, как и твоя сестра? Так вот, это не совсем правда. Вернее, почти совсем неправда. Я должен тебе всё рассказать, потому что… Потому что кое-что у нас в жизни изменилось. Больше никаких скрипов половиц, никаких ниток на полу.
– Кто-то живёт в этом подвале, да? – спросила Олька. – Я же не маленькая уже, кое-что понимаю. Ты часто сюда спускался, не позволял мне заходить. Когда тебя не было дома, я слышала, как под полом кто-то ходит… А ты меня убеждал, что это не так.
– Как в сказке о Синей Бороде, – усмехнулся папа. – Ты почти права. Тут жила наша мама. Только… недовязанная.
Даша умерла во время родов. Что-то пошло не так: то ли не выдержало сердце, то ли врачи оказались недостаточно квалифицированными, но факт остался фактом. Близняшки выжили, а мама – нет.
Почти неделю Филиппу казалось, что он погрузился в странный сон и не может выбраться из него. Мир был будто тот же самый, но нелогичный, неправильный. В этом мире не было больше Даши, но зато были две новорожденные дочери. Дом наполнился родственниками, сочувствующими, какой-то неприятной суетой, от которой хотелось отстранится, потому что, если действительно организовать похороны, если положить жену в гроб, закопать, устроить поминки, то сон станет реальностью. Из этого сна уже не вынырнуть.
Он не помнил похорон, но помнил следующий день, когда проснулся от плача дочерей и побрёл на кухню, разводить им смесь в бутылочках. На кухне сидела баба Глаша и пила чай из любимой Дашиной кружки. Баба Глаша пришла забрать долг, потому что договаривались.
Филипп вышиб у неё из рук кружку. Баба Глаша не расстроилась, она всё понимала.
– Мы давно знаем друг друга, – говорила она. – Я помогу. Но должок всё равно заберу. Ты же понимаешь, да?
Баба Глаша предложила воскресить жену, вернуть, будто ничего не случилось. Она знала способы, потому что дорога к мёртвым на самом деле была с двухсторонним движением.
Филипп согласился, и баба Глаша пошла в комнату забирать долг. Филипп сидел на кухне, обхватив голову руками, слушал, как кричат дочери-близняшки. У одной голос был тоньше, у второй – будто грубее. Один крик внезапно прервался. Вернулась баба Глаша, щелкая спицами.
– Вязь, вязь, перевязь… – бормотала она. – Отведи меня в укромное место. Займусь твоей женой ненаглядной, любимой, дорогой.
Он отвёл старуху в подвал, а сам вернулся в комнату, где в кроватке лежала Олька. Второй дочке даже имя не успел придумать. Вынес из дома вторую кроватку, сжёг на заднем дворе. Пока смотрел на огонь, вернулась баба Глаша и сообщила, что начало положено. Скоро его жена будет как новенькая. Наметила дни, когда будет приходить и вязать, восстанавливать. Филипп слушал обречённо и будто ничего не запоминал.
– Ты же знаешь, что я могу, – говорила старуха. – Много лет об этом знаешь.
Так оно и было.
Через три недели баба Глаша позвонила среди ночи и попросила о помощи. Филипп прибежал и обнаружил старуху забившейся между печью и стеной. В глубине халата была видна рукоять ножа. Баба Глаша крепко держалась за неё.
– Вези в лес, – буркнула она. – Откуда пришла, туда и уйду. Не дай умереть, пока не довезёшь до первых деревьев!
– Кто это вас?
– Неважно… Сейчас неважно. Отвези, брось, потом возвращайся, убери тут всё. И жди.
– А как же Даша?..
– Жди, говорю. И никаких вопросов больше. Никаких, хорошо?
Он подхватил её, положил на заднее сиденье авто и помчал к лесу. Баба Глаша кашляла и хрипела. Ещё казалось, что по салону разносится щёлканье спиц. Этот звук преследовал Филиппа следующие шесть лет.
Через несколько минут автомобиль вырвался из деревни, затрясся по бездорожью. Лес вырастал на горизонте. Это был тот самый лес, по которому Филипп любил гулять летом и особенно ранней осенью. Лес притягивал его, не давал бросить всё и перебраться в город.
– Первые деревья, – вздохнул Филипп, когда фары вырвали из темноты толстые стволы.
Он остановился, вынес бабку из салона. Та действительно держала в руках спицы – и откуда только взялись? Рукоять ножа дрожала от каждого тяжёлого вздоха.
– Недалеко, – прохрипела она. – Потом я как-нибудь сама.
Он подчинился, продрался через кустарник, уложил тело на мягкую влажную почву. Баба Глаша тут же взялась руками за нож, выдернула его и отбросила в темноту. По ночной рубашке – и без того окровавленной – расползлось тёмное пятно.
– А теперь уезжай и жди, когда вернусь, – велела баба Глаша. – Тогда рассчитаемся. Со всеми сразу.
Первый раз Филипп спустился в подвал через неделю после того, как пропала баба Глаша.
Включил свет, отсчитал ступеньки, ступил на земляной пол. Долго смотрел на то, что лежало на койке. Больше всего оно походило на изделие первоклашек – вязаный силуэт человека, набитый ватой, с пришитыми глазами-пуговицами, приклеенным бумажным ртом. Одна рука короче другой, без ладони. Ног нет вообще, а чуть ниже пояса обрывки нитей, которые треплет сквозняк.
