– А по узору не то чтобы наша… Диду Свербысь, что думаешь?
– А что думать? – хмыкнул приземистый белоголовый старик. – Вон, маков цвет видите, колосками окружённый? С Дальнеюжья повозка.
– Ого… Это кто ж к вам пожаловал из столь отдалённых мест? – поинтересовался Пытусь у работника, который ловко распрягал рогачей.
– Да маронка одна. Красавица, глаз не оторвать, – вздохнул парень. – А конь у неё какой! За такого коня пару имений купить можно.
– Будет врать-то!
– Э-э-э, ясноваженный Тума! Там ворота, а вход в гостильню вон где, – Гнатий крепко взял за плечо щуплого парня в скромной серой рубахе. – А ты, малой, – обратился он к работнику, – ворота-то покрепче замкни и ключ никому не давай. Особенно ему, – он указал на оробевшего Туму. – А то штударь наш всё потеряться норовит.
С этими словами Гнатий и его вынужденный спутник направились к высокому крыльцу. Следом потянулись и остальные.
Внутри гостильня ничем не отличалась от множества таких же заведений, стоящих на более-менее прибыльных местах. Та же стойка с полками за ней, уставленными неизменными глиняными сосудами с горечавкой и прочими настойками; дверь в кухню, откуда летели ароматные запахи жареного мяса, густого супа с сальцом и прочих кушаний; те же расшитые полотна рукотканцев, вязанки лука и букетики колосьев. Разве что почище выскоблены полы да намыты столы.
За одним таким столом в самом дальнем углу сидела одинокая девушка, судя по всему, ожидавшая, когда с кухни принесут ужин. Она бросила взгляд на вошедших и опустила глаза. Парень, которого звали Лабусем, крякнул, пробормотал что-то вроде: «Эка краса пропадает, сейчас сторгуемся», и нетвёрдой походкой направился к незнакомке.
– Вечер добренький, – начал он, останавливаясь перед ней и снимая шапку. Девушка не ответила: глянула холодно и отвернулась.
– Я к чему веду, – не смутившись подобным приёмом, продолжил Лабусь, которому несколько глотков сливянки на пустой желудок придали изрядной смелости. – Пошто одной сидеть, в тоске время проводить? Да и ночью развлечь-оберечь некому. Одинокая девка – что кобылка без седока: всяк обидеть может…
Девушка подняла голову. Красиво очерченные губы насмешливо искривились.
– Я хоть кобылка и неподкованная, а так лягну, что ты, щен визгливый, зубы по всей степи собирать будешь, – негромко ответила она.
Парень вспыхнул, словно стёгнутый по лицу крапивой. И тут же тяжёлая рука огрела его по затылку, дёрнула назад. Пытусь торопливо зашептал ему на ухо, поглядывая то на строгие, но дорогие одежды девушки, то на перстень на её пальце. Гнатий и прочие тем временем поснимали шапки и как один залопотали:
– Не держи зла на дурня нашего, светлая маронка!
– Его мати в детстве поленом пришибла, с той поры и несёт невесть что…
– Опять же, понять его можно: я вот красавиц всяких видал, но ежели с тобой сравнивать, то ты ножки помыть изволила, а они той водой лица умыли. Красота твоя и у старого ум отшибёт, что про молодого говорить!
– Не гневайся, ясная маронка! Уж мы ему ухи-то пообдираем…
Сердитое лицо девушки начало понемногу смягчаться.
– Будет вам, ясноваженные, – бархатным голосом произнесла она. – Нешто за одного недоумка добрым людям жизнь портить буду? – и, не слушая благодарностей, посмотрела на старика, улыбнулась ласково: – А льстить, диду, не нужно. Лучше присаживайтесь, поговорим.
С облегчением выдохнув, мужчины торопливо уселись на лавку.
– Откуда, светлая маронка, да куда путь ведёшь, не во гнев будь спрошена?
– Еду с Дальнеюжья, из имения Золотополье до святой обители, в честь чудесника Реколы названной. Обет дала, что путь одна проделаю и дары богатые отвезу – в благодарность за наследство, что досталось мне от упокойных Мокича и жены его Ялины, – голос девушки оборвался. Старик Свербысь придвинулся ближе:
– Так ты, стало быть, их донька?
Она покачала головой:
– Нет, диду, Вышнеединый их детьми не сподобил. Но, помню, они часто бывали у родителей моих в Щедрицах, пока те были живы, и завсегда меня баловали. И вот недавно служитель управы по наследованным делам принёс мне грамоту за печатями. Оказалось, они, благодеятели, почти всё своё добро мне отписали, – маронка вынула тонкотканый платочек, уткнулась в него. Мужчины сочувственно молчали, только переглядывались и вздыхали.
– Так ты не Олестя ли?
– Оксюта, – поправила она.
– Ох, прости старого, попутал. Память уже не та, что прежде.
Девушка едва приметно улыбнулась и лукаво посмотрела на старика:
– Скажи, диду, а не Свербысь Гусище ли ты, Лапотным прозванный, из людей вышечтимого марона Крытеня?
– Он самый, – отозвался старик, широко улыбаясь. Взгляд его из прищуренного стал дружеским, тёплым. Прочие тоже оживились, закивали.
– Так у меня ж для тебя есть кое-что, благодеятелями моими оставленное как другу староверному, – всплеснула руками Оксюта, поднимаясь с лавки. – Погоди, сейчас вернусь, – и выскользнула за дверь.
– Это кто ж такая, дидусь? – осторожно поинтересовался тот, кого называли Тума.
