«Маронка – так в южных землях Великомалья
называют девушек знатного происхождения»
Лёгкий сумрак плавно перетекал в густые бархатные сумерки, предвещавшие тёплую южную ночь. Край неба переливался золотыми, розовыми, алыми цветами, с другой его стороны уже показалась серебристая Первая Луна, а в темнеющей выси одна за другой вспыхивали яркие звёзды. Воздух был по-вечернему мягок, пахло травой, цветами, сухой землёй и – еле уловимо – горьковатым дымом.
Грузный вислоусый мужчина, сидевший на козлах крытой малмыги, принюхался и постучал кнутовищем по доскам, образующим перегородку между сиденьем возницы и просторным нутром повозки:
– Братие, кажись, впереди скоро гостильня покажется либо ещё какой постоялый двор. Может, заедем?
Кожаная занавесь отодвинулась, и рядом с возницей появилась ещё одна усатая голова:
– А далече?
– Кто ж его знает? Дымком потянуло.
Вторая голова принюхалась:
– Взаправду тянет. Я так мыслю, Пытусь, что ежели где добренько выпить да закусить можно, то с чего бы нам пропускать это место?
Возница, именуемый Пытусем, одобрительно крякнул.
– А вы чего скажете, ясноваженные? – обратился второй куда-то в темноту малмыги.
– Ежели по здраву рассудить, дядько Гнатий, то надо бы поспешать, – отозвался чей-то голос. – Но, ежели рассуждать ещё здравее, то селение наше сквозь землю не провалится, да и маронка, пошли ей Вышнеединый благости всякой, поди, не помрёт, а коли судьба, так одно, вишь, не поспеем. А животины, ежели не покормить да роздыху им не дать, копыта раскинут, тогда куда долее добираться будем. Опять же, марону убыток: держи ответ потом.
– Янчусь дело плетёт. Да и нам марон не велел в ущерб здоровью своему голодными сломя голову нестись по кромешной тьме, – ещё один мужик, высунувшись рядом с Гнатием, обвёл рукой степь, по которой неторопливо тащилась малмыга, запряжённая парой крупных упитанных рогачей.
– Братие, – послышался ещё один молодой, почти жалобный мужской голос, – может, всё ж отпустите меня обратно в Ученище? От меня ж марону в деле его пользы не более, чем от козлеца наливки.
Внутри малмыги раздались смешки, но Гнатий строго проговорил:
– Ты, штударь, изучаешь Слово Вышнеединого, в котором он свои наставления запечатлел, так? – судя по голосу, говоривший был горд вычурностью фразы. – Так, – не дожидаясь ответа, со значением продолжал Гнатий. – Значит, в тебе есть нужда. Марон, мож, совета твоего просить хочет, и наше дело – его повеление выполнить и тебя доставить. А уж отпускать или нет – на то лишь его воля.
– Да откуда же он обо мне прознал? Делами я не славен, в селении вашем не бывал, учение ещё долго не закончу…
– Про то нам не ведомо. Так что попусту себя не беспокой, ясноваженный Тума.
На том разговор кончился, и путь продолжился в тишине, прерываемой лишь глотками сливяной настойки да довольным причмокиванием, пока не показался крепкий частокол, окружавший придорожное заведение. Путники оживились: уже отчётливо чувствовался запах дыма, жареного мяса и лука – всё это сулило неплохое времяпровождение, а с горечавкой – так и вовсе приятное.
Заскрипели отворяемые ворота, и малмыга въехала на просторный, почти пустой двор. Почти – потому что под навесом уже стояла чья-то небольшая, красиво отделанная повозка, а из конюшни доносилось лошадиное фырканье.
Выбравшиеся из малмыги мужчины столпились возле повозки.
– Экая важная работа! – проговорил один.
– Я так мыслю, злотенков двести стоит…
– «Двести»! Дурень ты, Лабусь. Четыреста, а то и более.
