Свербысь тихо вздохнул.
– Что-то не так, диду? – насторожилась маронка.
– Да всё так, – старик помедлил и вдруг зашептал: – Молчи, да слушай. Езжай отсель, доня, как можешь быстро. Тьма у нас крылья раскрыла, потому не надо тебе, светлой, быть здесь. Как починят повозку, так сразу и едь.
Девушка нахмурилась:
– Работы там много, диду Свербысь. Не управятся до утра.
– Знаю, потому и пришел остеречь, – он отдал ей увесистый полотняный мешочек: – Перед тем как спать ляжешь, изнутря у порога да под окном погуще насыпь. А его, – старик снял с шеи крученый шнурок и сунул в руку Оксюте, – носи, не снимая, покуда не тронешься в путь.
И торопливо ушёл, оставив маронку растерянно глядеть ему вслед. Когда он скрылся из виду, девушка медленно разжала ладонь. В ней лежал деревянный нательный знак Вышнеединого, расписанный обережным узором. Оксюта хмыкнула, убрала его и туго набитый мешочек в кошель и, прячась в тени построек, незамеченной проскользнула к дому мимо собравшихся во дворе мужиков.
Те окружили хмурого штударя и наперебой рассказывали ему небылицы про умершую маронку: дескать, столько парней потеряло из-за неё голову и скольким она сердце разбила – не сосчитать. Оксюта только головой покачала – мелют языками, как бабы! – и поднялась в отведённые ей покои. Заперлась изнутри, вытащила мешочек – в нём оказалась калёная соль, пораздумала и, закрыв окно, насыпала соляную дорожку на подоконнике и возле дверей. Сунула дидов оберег под подушку, усмехнулась – глупости-то какие! – и задула свечу.
Утро было хмурым: вроде и туч нет, а небо затянуто серой пеленой. Оксюта потёрла лоб: спалось ей плохо, всё время чудилось, будто кто-то скребётся сначала в окно, потом из подпола, а в самую глухую пору начала тихо подрагивать дверь. Глаза при этом открыть не получалось: тело словно налилось изнутри неповоротливой тяжестью. Но в покои так никто и не пробрался, и Оксюта про себя возблагодарила старого Свербыся. На том везение и кончилось: только она собралась надеть на себя обережный знак, как услышала шаги и едва успела спрятать его в рукав.
У девки Валины, пришедшей будить гостью, были заплаканные глаза. На участливые расспросы она нехотя рассказала, что ночью удар хватил Свербыся и старик лежит теперь ни жив ни мёртв.
– Помрёт, как буду без него? – хлюпала носом Валина. – Он мне заместо дида, бати да мати.
– Ох, лихо, – расстроилась Оксюта. – Вчера же здоров был… Погоди, может, ещё всё выправится.
Спустившись во двор, они с Валиной пошли в дом к старику. По пути Оксюта выяснила, что починить повозку до завтра никак нельзя, и это известие совсем испортило ей настроение.
Свербысь Гусище был бел как снег, едва дышал и, как ни будили его, не просыпался. Рядом с ним сидела одна из женщин, больше для порядка, чем надеясь на то, что старик откроет глаза.
– Нешто помочь ему нельзя? – спросила Оксюта.
– Кто ж знает? Может, и можно, да как?
– Я заради этого всё бы сделала! – Валина вытерла слёзы. Оксюта едва приметно вздрогнула: ей почудился еле уловимый ледяной ветерок, промчавшийся мимо, но обе женщины остались спокойны, и маронка только головой покачала, не зная, что думать. Поразмыслив, она взяла в ладони руку старика и шёпотом попросила:
– Погоди, диду, не уходи к Вышнеединому, не сироти Валину. Кто ж её сбережёт, если не ты…
А сама, повинуясь наитию, тайком вложила нательный оберег в его едва тёплую ладонь. Загнула пальцы и порадовалась, когда они не разжались. Даже вроде как дрогнули.
Валина снова заплакала. Оксюта обняла её за плечи и вывела прочь.
Псы во дворе то и дело взбрехивали, срываясь на подвыв, но замолкали, когда на них шикали. Ощущение подавленности витало в воздухе, и Оксюта не удивилась бы, пролейся оно дождём вниз. Люди здоровались с ней, задавали вопросы, совершенно никчёмные и ненужные, словно сами пытались отвлечься от неприятных мыслей. Маронка пошла в дом, напросилась помогать женщинам готовить поминальное угощение, хотя и там было неуютно: хозяйки хмурились, ворчали и жаловались, что ночью из ледника исчез целый шмат свежего мяса, отложенного для сытной похлебки.
За полдень пришёл Гнатий, передал, что, после того как унесут в святый дом тело Галии, марон покорнейше просит светлую маронку разделить с ним дневную трапезу, ежели та не против. Оксюте кусок в горло не лез, но печалить отказом осиротевшего хозяина она не хотела:
– Передай ясноваженному марону, что почту за великую честь приглашение его принять.
Вскоре просторный двор наполнился причитаниями – несколько женщин голосили так, словно каждая провожала в последний путь собственное дитя. Оксюта стояла молча. Как и все собравшиеся, она знала, что это поют рыдальницы, знающие обрядовые песни и нанятые показать, как все жалеют того, кто покинул этот мир. Оксюта слушала их и думала, что едва ли на самом деле кто-то сожалел о смерти Галии, разве только её отец. И о странностях, что творились здесь, тоже размышляла. Было ещё что-то, сидевшее глубокой занозой, но что – она никак не могла понять.
