В кузне работа шла ни шатко ни валко – как и везде в здешних местах. Марону хватило одного взгляда, чтобы понять: к повозке девушки и впрямь никто не притронулся. Разбираться долго не стал – так кулаком двинул, что кузнец, здоровый мужик, отлетел к стене. Крытень подошёл, сгрёб его за ворот рубахи:
– Что творишь? Моё слово тебе не указ?
– Так я ж, вышечтимый марон…
– Кто велел не делать?
Кузнец опустил глаза:
– Не знал, что к спеху, думал, погостит ещё маронка. Редко столь знатные гости у нас бывают…
«Ой врёт!» – подумала Оксюта, но промолчала.
– К завтрему не будет повозка готова – на воротах повешу! – рявкнул Крытень. Окинул тяжёлым взглядом притихших работников и добавил: – Всех, до единого!
Когда стемнело, Тума в сопровождении Гнатия и ещё нескольких мужиков отправился к святому дому. Шёл он не очень уверенно и не только по причине страха: штударь был порядком пьян, хоть и передвигался без посторонней помощи. На пороге святого дома он остановился:
– Ништо… Троеночие продержусь, а там марон обещал монетами карманы набить. Ох и загуляем, ясноваженные!
Мужчины заухмылялись, хлопнули Туму по плечам.
– Ты наперво отчитай, – строго сказал Гнатий.
– Не вогневись, только мы дверь за тобой на засовину запрём, – добавил Янчусь. – Марон приказал.
Как ни тянул время Тума, а порог переступить пришлось. Лязгнул за спиной засов, и от этого звука по спине побежали мурашки. Невесть откуда налетел пахнущий сыростью и плесенью ветер. Огонёк единственной свечи дёрнулся и едва не погас.
Тума огляделся. Стены, покрытые росписью, тонули во мраке. Высоко под куполом плавал белёсый туман. Штударь сделал несколько неуверенных шагов и вздрогнул: стая летучих мышей пронеслась мимо, скаля мелкие острые зубы. Тума со страху метнулся в сторону и едва не сшиб гроб с упокойницей: уцепился за край, чувствуя, как колотится в груди сердце.
– Ладно, – сказал он и сам испугался своего голоса – так сипло и ломко он прозвучал. Парень откашлялся, пытаясь прочистить горло, и замер: почудилось, будто потемневшие от времени лики чудесников, скупо освещённые слабым огоньком, подались вперёд, прислушиваясь. Штударь осенил себя знаком Вышнеединого, забормотал молитвенные слова. У изножия гроба лежали толстые пачки свечей, и Тума торопливо схватил одну.
– Вот и славно! – воскликнул он шёпотом. – Зажгу их поболее, чтобы стало вокруг светло, как днём. Тогда погань зловредная сунуться побоится.
Осмелев, он посмотрел на упокойницу:
– Опять же, и ведьма не восстанет при свете-то.
Под стропилами заухала, захохотала ночная птица, и Тума присел от неожиданности.
– Да и коли восстанет, – строго проговорил он сам себе, выпрямляясь, – у меня супротив неё Слово Вышнеединого есть! Разом вгоню туда, откель выле… Ох ты ж проклятая! – штударь судорожно осенил себя охранительным знаком, отчётливо увидев, как искривился рот упокойницы, как влажно блеснули удлиннившиеся клыки. Тума моргнул, а когда глянул снова, ничего не было. Мёртвая смирно лежала в своём последнем пристанище.
– Нечистые морок наводят! – он бросился зажигать свечи. Руки противно тряслись. Фитили не хотели загораться, а когда всё же вспыхнули, по святому дому вновь пролетел гнилостный ветер. Хорошо, что Тума прикрыл огоньки ладонью да вслух принялся поминать Вышнеединого, прося заступы. Помогло: больше нечисть не пыталась загасить огонь.
Постепенно помещение наполнилось трепещущим светом, белёсый туман ушёл выше под крышу и там затаился. По строгим ликам, изображённым на стенах, заплясали неверные тени, делая их живыми. Тума, как заворожённый, смотрел на них.
И тут в тишине слабо ударил колокол. Звон его отразился от стен, и святый дом застонал, словно заплакал. Все эти звуки ледяной крупой посыпались Туме за шиворот: пальцы, державшие свечу, онемели, и сам он замер в ужасе. Но тут обломился горящий фитилёк, обжёг кожу, и парень очнулся.
– Вот не следовало столько горечавки выдувать, хоть и славна она у марона! С неё ещё не то покажется… – Тума положил печатное Слово Вышнеединого на подставной стол и, довольный, оглядел помещение. – Что ж, начну, пожалуй… Милостивый творец, яко же создав свет бел, ночь тёмну, воздуси, воду да твердь земну, – нараспев принялся читать он, – да жисть дав всему, да срок уставив кажному, когда возвращатися…
Внезапно раздавшийся шелест заставил его замолчать и посмотреть в сторону. Остатки хмеля мигом вылетели из головы штударя, а лютый страх заставил упасть на колени и полезть под стол. И было от чего: погребальные ткани лежали на полу, а упокойница сидела в своём гробу. Проскочила глупая мысль: что, если она и не думала умирать, а решила отомстить таким вот образом, сведя его с ума? Но вот маронка повернулась к штударю лицом, и Тума увидел проступившие сквозь белила трупные пятна. Разглядел, что не поднимается ткань дорогого рубища на девичьей груди, и взвыл:
– Ведьма! Как есть – ведьма!
Словно услышав его, та хрипло засмеялась, защёлкала зубами. С трудом распрямила руки, взялась за края гроба, и Тума понял, что пропал.
