Тем временем из дома вынесли гроб. Женщины заголосили сильнее, мужчины поснимали шапки, опустили головы. Гроб нёс сам марон, помогали ему Гнатий, Пытусь и Тума. Штударь сегодня был ещё более потерянный, украдкой озирался и прислушивался, словно надеялся услышать что-то очень важное.
«Интересно, как он провел ночь? Поди, ему диду оберегов не давал», – подумала Оксюта.
По обычаю, трижды стукнули о порог изножием гроба, затем изголовьем, чтобы дух умершей не возвращался, не тревожил оставшихся. В святый дом вносили почти так же: трижды касались изножием порога, прося всех собравшихся простить ушедшую, затем семь раз касались порога изголовьем, прося Вышнеединого не выпускать дух из святого дома и прямо оттуда забрать к себе. Оксюта вздохнула – ей хотелось, чтобы всё побыстрее закончилось и можно было уехать. Рыдальницы уже начали раздражать, и, чтобы отвлечься, девушка считала постукивания изголовьем. И вдруг напряглась: седьмого не последовало. Нет, гроб наклонили к порогу, но Оксюта готова была поклясться, что он даже не коснулся его. И никто не заметил этого, хотя все должны были обеспокоиться – теперь у духа оставалась лазейка. Странно, даже Тума не сказал ни слова. Впрочем, он до такой степени был встревожен, что мог и упустить случившееся из виду.
Гроб с телом Галии установили на возвышении. Крытень поцеловал упокойницу в лоб, накрыл её дорогой погребальной тканью и велел Гнатию и Пытусю:
– Штударя после вечерней трапезы приведёте сюда. Пусть исполнит то, о чём доня моя просила.
Тума, спохватившись, осенил себя знаком Вышнеединого. На гроб он старался не смотреть, и это только укрепило Оксюту в подозрении, что ночь для него была далеко не самой приятной.
По возвращении из святого дома девушке пришлось выполнить просьбу Крытеня и сесть с ним за стол. Трапезу эту нельзя было назвать весёлой, да Оксюта на это и не рассчитывала. Поначалу они молчали, ограничившись лишь короткой хвалой Вышнеединому. Затем постепенно разговорились. Оксюта отвечала на вопросы марона, а потом вздохнула:
– Не гневись, вышечтимый, вижу я, не до россказней тебе моих. Скажи лучше, что гнетёт тебя? Оно ведь как: ежели боль с кем-то разделить, легче будет.
Марон тяжело вздохнул:
– Всё гадаю, кто с давних пор желает мне зла. Сперва Вышнеединый жену любимую забрал. После доня хворала много, стала как подменённая – насилу выправили… Теперь и она ушла, одного меня оставила. Всё по мати тосковала: бывало, по несколько дней в комнате своей сидела, не ела, не пила… После на молитву уходила до дому святого и просила её не тревожить, лишь Одарёнке дозволяла хлеб ей и воду носить. А как тоска отступит, весела была.
Оксюта слушала внимательно, с лёгкой грустью глядя на мужчину.
– Вот и не пойму, за что всё это? – Крытень смотрел куда-то в сторону и говорил словно сам себе. – Испокон веков Вышнеединого чтили, семьи создавали по сговору, но про чувства не забывали, не неволили никого, чтобы уж совсем. Строги были, суровы, так то не по злобству или прихоти…
– Нешто сколько твой род живёт, столько напасти вас и преследуют?
– Покуда бабка моя взамуж не вышла по любови великой, жили спокойно. Диду мой богатырь, красавец был… Хотя допрежь него в их семье только девки рождались. Но однажды Вышнеединый сына послал…
– А сёстры у него были?
– Нет, там только по одному дитю рождалось… как после и в нашем роду. Мати дидова всё хотела, чтобы он непременно на бабусе женился. А мати бабусина против была. С чего – кто разберёт… Может, потому что за дидом девок таскалось, что репьёв за собачьим хвостом. Верно, опасалась, что напакостят молодым по злой ревности. И, похоже, какая-то подколода нашла того, кто супротивными делами занимался, – Крытень потёр лоб. – Вот и маемся… И что делать – никто не ведает. По святым обителям ездил, дары носил, Вышнеединого молил – ништо не помогает. Но чтобы роду продления не было… – голос мужчины дрогнул. – Зачем жить теперь? Кому всё это, – он обвёл рукой дом, махнул в сторону двора, – кому останется?
Повинуясь внезапному порыву, Оксюта взяла его руки в свои, прижалась к ним щекой:
– Не печалься. Какие годы твои, вышечтимый? Верю, однажды всё к лучшему повернётся…
Сколько они так просидели, она не знала. Но вот марон успокоился, посветлел лицом и даже слегка улыбнулся Оксюте:
– Скажи-ка мне, ясная, всё ли у тебя хорошо? Добра ли еда, по нраву ли комната?
– Всё хорошо, вышечтимый, – отозвалась девушка. – Вот только… Повозку мою твои люди чинить не торопятся. Не во гнев будь сказано, но я до Реколы скорее ехать должна. Клятву дала перед образом Вышнеединого. Кабы не это, побыла бы тут с радостью ещё день или два…
Крытень слушал сбивчивую девичью речь, и лицо его наливалось краской.
– Так, – проговорил он и стремительно вышел во двор. Оксюта едва поспевала за ним.
