Сильный порыв ветра хлопнул дверью сарая. Вокруг стремительно темнело, вскоре прогрохотал гром, так свирепо и оглушительно, что Тума подскочил и наконец-то открыл глаза. Снаружи стеной лил дождь.
«Неужто опять привиделось? – с неожиданной тоской подумал штударь. – И как быть-то теперь? Не сегодня, так завтра клятая сгубит!»
Стало свежо. Тума поворошил тёплое сено, чтобы укрыться, и вдруг почувствовал боль. Забыв про всё, поднёс ладонь ближе к лицу и в сполохах молний увидел на указательном пальце след от укола. Даже крови чуть запеклось.
– Вышнеединый, заступник… – прошептал потрясенный штударь.
Но почувствовал себя немного увереннее.
Когда Оксюта спустилась из комнаты, кутаясь в широкий платок, женщины уже заканчивали готовить раннюю трапезу.
– Утречко доброе, мароночка, – приветствовала её старшая, Одарёнка. И тут же забеспокоилась: – Всё ли хорошо, светлая? Что-то ты больно бледна…
– Нынче спала плохо, – отозвалась Оксюта. – Теперь будто разбита вся и кровь не греет.
Одарёнка быстро опустила глаза, но девушка успела заметить промелькнувшую в них странную радость. А вот на лицах помогавших ей женщин, кроме печального облегчения, Оксюта углядела сочувствие.
– Сидай, я тебе горяченького налью, – захлопотала старшая. – Умаялась, светлая… Или, может, приболела малость?
Оксюта вяло пожала плечами. Поправила платок, без особого желания выпила горячий ягодный отвар.
– А у нас-то опять беда, – пожаловалась Одарёнка. – Ночью кто-то целый окорок уволок, чтоб ему лопнуть, проклятому! И как только не надорвался?!
– Говорят, там на земле следы углядели, – добавила её товарка. – Вроде бы конских копыт…
Оксюта не слушала, глядя на пляшущий в очаге огонь. Потом встрепенулась:
– А где Валина?
– Худо ей, – вздохнула старшая. – С вечера лежит, не встать.
– Я сама к ней схожу, – девушка поднялась из-за стола. – А как диду Свербысь?
– Да всё так же. Ни жив ни мёртв, а где-то посередине.
Оксюта кивнула и вышла. Женщины проводили её взглядами.
– Жаль мароночку, – тихо сказала одна. – И добрая, и красивая, и щедрица…
– Так, видать, на роду ей написано…
– Хватит трещоткать! – оборвала их Одарёнка. – Радуйтесь, что она, а не вы или доньки ваши.
Женщины замолчали и принялись накрывать на стол.
Валина при виде Оксюты заплакала, словно в чём-то была виновата. Жаловалась, что после травяного настоя, что принесла ей вечером Одарёнка, провалилась в глубокий сон, но не выспалась и не отдохнула. Всё тело ломило, ночью мучали кошмары, а когда отступили, стало чудиться, будто совершила она что-то страшное, но что – не помнила. Выглядела девушка ужасно: щёки ввалились, под глазами залегли тёмные круги, кожа пожелтела, словно за ночь она состарилась на несколько лет. Маронка как могла утешила её, пообещала зайти попрощаться и вышла посидеть на солнышке, которое нет-нет да пробивалось сквозь хмурые облака. Устроилась так, чтобы её никто не тревожил. Ждать отъезда оставалось недолго.
К тому моменту как началась гроза, Оксюту залихорадило, во рту появился неприятный привкус. Но это не помешало ей убедиться, что повозка починена. Уже промокшая до нитки, она вошла в дом и, отказавшись от дневной трапезы, стала собираться. Едва переоделась в сухое, как услышала тяжёлые шаги, и в дверь постучали.
Оксюта не удивилась, увидев на пороге марона. Крытень смущённо пригладил мокрые волосы:
– Собираешься, светлая? Ну, не буду мешать…
– Да ты уж присядь, вышечтимый, коли не спешишь, – Оксюта показала на лавку. – Расскажи, как поминальная ночь прошла?
Крытень вздохнул:
– Штударь этот куда как странен. Не разумею, пошто доня его призвала? Первую ночь отчитал – выбежал из дома святого как дикий, а после в сарае сам с собой говорил…
– О чём?
– Кто его знает… Бормотал что-то. Но, коли отчитает, я одарю его, как обещал, – марон помолчал, затем посмотрел на девушку: – Скажи, ясная, нешто взапрямь уедешь?
– Да, – ответила она. – Как непогодь утихнет, сразу отправлюсь. Поспешать надо.
Он опустил голову, и на губах Оксюты мелькнула мягкая задумчивая улыбка.
– Может, на обратном пути ненадолго заглянешь? – Крытень собрался с духом, встал и взял её за руку. – Коли желание будет нас навестить…
Оксюта подняла на него глаза:
– Благодарю, вышечтимый, за приглашение… Да за то, что не отказал мне даже в скорбное время. Потому слово даю: как от Реколы к себе в Золотополье поеду, загляну сюда непременно. А там уж как Вышнеединый распорядится.
Марон нехотя отпустил её руку:
– Буде так, светлая… Помолись там по грешной семье моей, да пусть святы насельники помин совершат.
Он достал из кармана несколько злотенков, положил на стол. Хотел было ещё что-то сказать, но только кивнул и вышел.
Едва утих дождь и разошлись облака, Оксюта вышла во двор и села в повозку, уже запряжённую вороным жеребцом. Умытое солнце окутало её ярким светом. Маронка окинула взглядом провожавших её людей и проговорила:
– Спасибо вам за доброту и заботу. И пусть каждому воздастся по делам его…
Одному Вышнеединому известно, почему от этих простых слов кому-то вдруг стало легче, а кого-то, напротив, охватил леденящий страх.
