Из ее слов Киата сделал вывод, что парень в нелепых перьях – просто самородок. Этот злой гений, доморощенное чудо диких степей, никогда ни у кого не обучавшийся основам колдовства, объединил самые разные, часто несовместимые традиции заклинательных искусств, интуитивно почувствовав те грани, которыми они были способны соприкасаться; причем не только представил все сам, но и сумел заставить кучу народу делать то, что ему нужно, да еще так, чтобы никто ничего не понял. Кое-что он изобрел совершенно самостоятельно, насколько Киата мог судить, по крайней мере, заклинание, с помощью которого он тянул силу из демона, было ему абсолютно незнакомо. Джар придумал и реализовал уникальную систему «сообщающихся сосудов», благодаря которой мог в любой момент и без всяких приготовлений перекачать часть собственной (украденной у демона) силы обратно Великому Духу. Все остальное время сила самостоятельно перетекала по капле в тело Джара.
Джар становился все более могущественным, понемногу учился управляться с этой все прибывающей силой. Но наглел он при этом намного быстрее, начав запугивать своих пособников тем, чего еще не имел. Люди чувствовали расхождение слов с делом, но возражать ему в то время уже никто не решался. Характер у парня испортился совершенно, и, опьяненный собственной властью, он иногда перегибал палку, наказывая ослушников. Когда он впервые завел разговор о том, что Духа в скором времени придется выпускать за ворота порезвиться, подкормиться и набраться сил, у Зельны и возник этот безумный план позвать на помощь хоть кого-нибудь.
– Он сказал, что Дух слабеет, – рассказывала она. – Он уже не может передавать Джару достаточно силы. Джар решил, что уже способен контролировать его в достаточной мере, чтобы заставить вернуться назад. Предполагалось, что демон сам найдет себе жертву, чтобы подкрепиться. Но в ту ночь, когда ты с ним встретился, он действительно отпустил его в первый раз. Об этом я не подумала. На этом мы и провалились.
– Ты провалилась, – поправил ее Киата. – Я только не пойму: если этот парень твердо решил тебя прикончить, почему он не послал за тобой Духа на вторую ночь? У него были такие шансы.
– Но ведь Дух тоже устал, – пояснила Зельна. – И Джар должен был пожертвовать немало сил на эту схватку. Им тоже необходима была пауза. Думаю, поэтому он и послал демона в степь поохотиться.
– Вот с этим он прокололся, – хмуро заметил Киата. – За адьяхо я ему своими руками шею сверну.
– Просто удивительно, что ты с ними подружился, – леди ошеломленно покачала головой. – Они не признают людей. Наши воины много раз пытались расправиться с адьяхо, но те слишком хитры, они прячутся так, что их невозможно заметить, разве что наступишь прямо на хвост. А стоит кому-то появиться в степи в одиночку, от него находят одни кости. Если находят. А ты…
– Я просто показал им, что не враг. А вы чересчур боитесь этих милых ребят.
– Ничего себе «милых»!
– Именно милых, – упрямо подтвердил Киата. – И славных. Они намного мудрее многих людей. Хотя бы в том, что способны еще раз подумать, прежде чем принимать решение, даже в том случае, когда на миллион однотипных вариантов до сих пор не было ни одного исключения.
– Тебя послушать, так они святые, – фыркнула Зельна. – Ладно, наплевать на этих зверей. Ты лучше скажи, что ты теперь собираешься делать?
– Мне надо подумать, – признался Киата. – Но могу сказать одно: вот теперь я тоже хочу его убить. Ну, по крайней мере, обезвредить. Я имею в виду Джара.
– Правда? – по-детски обрадовалась леди.
– Правда, – спокойно подтвердил охотник. – Но прямо сейчас я собираюсь спать, и ничего больше. Иначе я скоропостижно скончаюсь от переутомления.
11.
Охотник честно намеревался выполнить свою угрозу, но сон почему-то бессовестно избегал его. Вместо этого Киата вертелся под одеялом, то натягивая его на нос, то запинывая куда-то под ноги, и непрерывно размышлял о происходящем. Ничего путного в голову не лезло, он только вертел так и сяк воспоминания о событиях минувших суток, смутно ощущая, что в этом что-то есть. Ему казалось, что во время разговора с Зельной, а может и раньше, при встрече с демоном в ночной степи, у него мелькнула дельная мысль, но он ее безнадежно забыл. Она сразу ускользнула, вытесненная более насущными соображениями, и теперь обиженно не желала возвращаться. Но усталость все же взяла свое, и Киата начал задремывать, не прекращая при этом думать. Его мысли смазались, потеряли конкретность, постепенно превращаясь в прообразы будущих сновидений. И лениво из темной пучины выплыла одна, родившаяся из ощущения, которое сродни сочувствию: как же бедняга демон должен ненавидеть своего хозяина!
