Роман невольно повернулся к ней. Наконец они взглянули друг на друга одновременно, а не украдкой и исподтишка, и их взгляды на секунду встретились. Её большие карие глаза как будто смеялись — но как-то по-доброму, с теплом, а не холодно, кокетливо или высокомерно. Её правда интересовало то, что она спрашивала. Её губы слегка улыбались, и от этого на щеках появлялись маленькие ямочки.
Его тёмные, почти чёрные глаза сверкнули настороженностью, какой-то тайной, худое лицо было по-прежнему бесстрастным и напоминало маску, но едва заметное дрожание губ — как будто они сомневаются между улыбкой и полным спокойствием, как будто в нём идёт странная борьба — выдавало истинное его настроение. Лера видела, что он не чувствует неудобства и раздражения от разговора с ней — и что чувствует неудобство и раздражение именно от этого.
— Я философ, — ответил Роман.
Лера вновь не смогла сдержать смеха, он был слышен в её голосе:
— Тогда всё верно: философам ведь положено быть такими задумчивыми, загадочными, не правда ли? — искорки в её глазах так и вспыхивали — яркие, весёлые.
Роман чувствовал, что его внутреннее равновесие совершенно уже нарушено. Он давно привык уже к подобным шуткам и ироничным высказываниям о своём лице. Но никогда не было в них такой доброты, участия, тепла по отношению к нему, если даже говорили люди, знавшие его много лет, — почему же есть это теперь, в словах человека, с которым они впервые встретились. Казалось, что-то мешает ему, не давая ответить, но Лера уже задала следующий вопрос:
— А какую философию вы изучаете?
Он, вновь отвернувшись от неё и смотря прямо перед собой на картину, постарался ответить сдержанно, кратко:
— Современность. То есть, философию современности. Я изучаю современное искусство и вообще культуру. Метамодернизм, если вам знакомо такое понятие…
Каждую мысль и эмоцию Лера легко читала по тому лицу, которое обыкновенно прочими людьми считалось непроницаемым, бесстрастным и даже злым. Чем дольше она говорила с Романом, тем интереснее ей было наблюдать за его внутренней борьбой и волнениями, тем сильнее хотелось выяснить причину и успокоить их.
— Я тоже, в какой-то степени, изучаю современное искусство. Пишу заметки для своего сайта, часто хожу на выставки. О метамодернизме я слышала, но знаю немного. Классика всё равно мне ближе, — и Лера снова мягко улыбнулась.
Роман, не сдержавшись, презрительно ухмыльнулся. Разумеется, она ничего не знает о современном искусстве, о метамодерне и понятия не имеет! В какое сравнение с теми современными картинами, которые она, безусловно, ни разу и не видела, может идти классика? Актуальная в любое время, она получает новые трактовки, преломляется в лучах нового, искусственного света XXI века, а иногда и меркнет в их ослепительном сиянии! Но ей не дано этого понять, она бы не стала и слушать, уверенная в своей правоте. И взглянув на её лицо, мельком заметив спокойную улыбку, Роман разозлился и почувствовал, что никакая сила не смогла бы заставить его в тот момент рассказать Лере о метамодерне, как делал он всякий раз в подобных ситуациях. Тогда он удивился этому незнакомому чувству и задумался о нём, вновь забыв ответить.
Они перешли к следующей картине, а Лера продолжала:
— То же самое и с литературой: современную я не могу читать, хотя встречала и неплохие вещи… Но русскую классику мне ничто не заменит. Помолчав, она спросила, понимая, что иначе Роман вовсе не ответит ей: — А какие авторы нравятся вам?
От новых и новых вопросов он едва ли не вздрагивал, словно вынуждаемый отвечать некими силами, которые не мог контролировать. Мысленно наблюдая за этим ощущением и желая подчинить его своей воле, Роман перечислял уже имена:
— Чехов… Гоголь… Достоевский… Только вот он слишком уж много о Боге пишет.
— Вам это не нравится? — тут же последовал вопрос.
— Я атеист, потому и не нравится. Его умение показать человеческую сущность, показать нам нашу душу — в этом ему нет равных. Но слишком морализирует.
— Морализирует? — переспросила Лера, в голосе которой вновь был слышен смех. — Не путаете ли вы его с Толстым? Вот уж кто действительно пытается поучать нас, как нужно жить, хотя выглядит это в лучшем случае забавно… Если вы читали «Воскресение», не могли не заметить этого… В то время как Достоевский лишь показывает нам, кто мы есть. И он показывает, кто мы есть без веры.
— Об этом я и говорю, — слегка раздражённо ответил Роман. — У него всё сводится к вере, а я с ним не согласен. У него вера — это ориентир, якобы без неё — тьма и путаница. А по мне так это всё для тех, кто как дети — не может разобраться в происходящем без родительских наставлений.
