— А вы считаете, что дети когда-то вырастают? Можете про себя сказать, что вы сейчас и вы в пять лет — это два разных человека, и что тот человечек навсегда куда-то исчез? Вы так уверены, что мир населяют взрослые и мудрые, и что нам совсем не нужна помощь — и как вы это правильно сказали, заметьте: родительская, — Лера говорила мягко, спокойно, всё с той же улыбкой, но было ясно, что она совершенно уверена в каждом своем слове. — А по мне так мы все и есть дети, никогда не вырастающие, вечно глупые, совершающие одни и те же ошибки. И мы путаемся, не знаем, какой сделать шаг — только вера и может помочь нам разобраться. Достоевский показывает это вполне убедительно.
Картины возникали перед Романом, но он уже не замечал их, не мог замечать так же, как в одиночестве. То медленное и спокойное течение мыслей, которому он радовался и которое предвкушал, было нарушено; впечатление от выставки было непоправимо испорчено — и чем! Разговором о вере и о Боге с незнакомой девушкой!..
В нём проснулось желание говорить ядовито, с презрением; несколько даже радуясь этому, он сказал:
— А вы, я вижу, верите?
— Да, я православная христианка. Конечно, я плохая христианка: я не соблюдаю все праздники и посты, в церковь хожу не так часто, как следовало бы… Но давайте оставим эти рассуждения, — сама себя прервала Лера, видя, как нервничает Роман, и снова улыбнулась, и её лицо, ставшее было в то время, когда она говорила о Боге, особенно серьезным и каким-то ясным, вновь засияло, а в глазах снова зажглись искорки. — Давайте оставим рассуждения о религии, вернёмся к литературе — или вообще поговорим о чём-либо более простом, — и прежде, чем Роман успел возразить — а Лера заметила, что он собирался продолжить спор, злость от которого явно доставляла ему удовольствие, — она уже сказала: — Я играю в любительском театре — весной закончила театральный… Мы все не представляем своей жизни без сцены, без спектаклей, но пока лишь один мой знакомый сумел превратить это в работу, которая приносит ему деньги, — Лера как-то виновато улыбнулась, как будто извинялась. — Каждый из нас зарабатывает на жизнь чем-то ещё, но все мы находимся в постоянном поиске, не хотим останавливаться на том, чего сумели достичь за годы обучения. Поэтому театр не бросаем, не можем бросить. В следующую пятницу мы ставим на небольшой сцене старого кинозала на Октябрьской одно из самых известных произведений того автора, который, по вашему мнению, морализирует… Если захотите, приходите, пожалуйста, мы будем рады, — с этими словами Лера вытащила из маленькой сумочки листок и передала его Роману. Крупная надпись «Преступление и Наказание» сразу бросилась ему в глаза. Заметив его насмешливую улыбку, появившуюся, как только он увидел это название, Лера поспешила добавить:
— Знаю, знаю, чтó вы думаете… Но мне бы хотелось, чтобы вы пришли. Зрителей будет немного, а нам всегда требуется мнение со стороны — тем более такого человека, как вы: незаинтересованного, настроенного скептически. К тому же, это совершенно бесплатно, а большинство моих друзей уже отказались, так как не успеют… Я, кстати, играю Дуню: для Сони внешне не подхожу, — и Лера снова улыбнулась.
Она видела, как тени легли на лицо Романа, сделав его выражение ещё мрачнее и враждебнее. Его губы недоверчиво сжались, а по взгляду, устремлённому в сторону — не на Леру, не на картину за ней, а словно куда-то далеко, в неизвестные пространства, было заметно, что он напряжённо обдумывает ответ, который прозвучал бы вежливо, но однозначно. Наконец он, хотя и взял у Леры листок, произнёс:
— Спасибо за приглашение, но в пятницу у меня зачёт в университете; он кончится поздно, и я не успею к вам на спектакль, — помолчав секунду, он добавил: — Я преподаю на философском факультете, — с этими словами Роман опустил взгляд вниз и сдвинул брови, так что Лере ничего не оставалось, кроме как поддержать вежливо-уклончивый тон разговора, а вскоре и вовсе закончить его.
— Жаль… — искорки в её глазах совсем потухли, и на секунду они стали почти такими же тёмными, почти чёрными, какие были у Романа всегда. — Жаль, но листок у вас; там всё указано, если передумаете…
Роман по-прежнему смотрел то вниз, то в сторону, в те же неизвестные пространства. Лера ещё несколько секунд внимательно вглядывалась в его лицо, но, упираясь точно в непроницаемую стену, за которой ничего уже нельзя было увидеть, она смутилась своих первоначальных мыслей о доброте этого едва знакомого ей человека. Время таяло и ускользало, близился полдень, и бесконечная череда дел проплыла перед Лерой словно по воздуху; по-прежнему легко, с улыбкой она сказала что-то на прощание, чего Роман и не расслышал из-за шёпота собственных мыслей и звенящей радости, что он останется, наконец, один.
Стройный силуэт в светлом платье стал удаляться, и то, как растаял он в дверном проёме, Роман видел уже как бы сквозь какую-то пелену.
