«Я не знала, Саша…» — несколько прикосновений к экрану, синенькие кружочки, ряд голубоватых цифр. — «Я не знала…», — белый прямоугольник и в нём — красная надпись. — «Я не знала, Са…», — одно лёгкое нажатие, стихающая мелодия, —
Холмиков зашагал дальше. Вдруг — новая мелодия, теперь более тихая, удивлённая, грустная. «Я никогда тебя так не звала, я не считала таким…» Холмиков вновь остановился, прислушиваясь. Мелькнула перед глазами открытка и изображённый на ней большой ярко-раскрашенный жук. «Я не знала, я потеряла друга… Я ехала в такси, когда нашла её в сумке, я видела это впервые в жизни, и, прочитав, стала тут же звонить тебе… Я никогда тебя так не звала… — робкий и умоляющий взгляд небесно-голубых глаз. — Я благодарна тебе за всё… Не стоит и говорить о прошлом, но те дни — вероятно, лучшее, что было со мной за всю мою жизнь. А эта жизнь, Саша, теперь так сильно пугает меня… Я что-то ищу и пытаюсь выбрать, чувствую такую ответственность за собственное будущее, какой никогда не чувствовала. Остаётся полгода — а дальше безумие, неизвестность… Я понимаю, что именно теперь нужно делать хотя бы маленькие шажки, что уже пора — но я всё пытаюсь решить, в какую же сторону…»
Он ускорил шаг, продуваемый усиливающимся ветром и засыпаемый снегом. Красным ласковым светом над уходящей вниз серой лестницей горела большая «М», и Холмиков скрылся в подземных ходах и тоннелях, а мучающая душу мелодия постепенно стихла, заглушённая гулом и грохотом.
***
Пейзажи, похожие на размытые водой тёмные карандашные наброски, медленно проплывали, покачиваясь, за окнами. Людская масса уплотнилась и вжалась в стены электрички, следующей до станции Комариная, и Холмиков вжался бы так же, не зайди он в вагон за двадцать минут до отправления.
Он опоздал на экспресс. Двери его сошлись плавно, с тихим шипением, прямо перед подбегающим Холмиковым, и серебристый состав легко заскользил по блестящим рельсам в направлении области, незаметно набирая скорость с каждой секундой.
Холмиков, сверившись с расписанием на табло, нашёл подтверждение отвратительной догадке: следующий экспресс отправлялся лишь через полтора часа. Однако через двадцать минут до станции Комариная шла обыкновенная электричка — со всеми остановками. Желая только скорее попасть домой, Холмиков не находил в себе сил ожидать полтора часа, даже если и в зале повышенного комфорта. Скрепя сердце, в мрачной решимости он повернулся к табло спиной и направился в противоположную сторону.
У только что прибывшей электрички омерзительная Холмикову толпа уже сконцентрировалась в нетерпеливом ожидании, так остро желая проникнуть внутрь и сесть, что из вагонов невозможно было выйти. Лица людей выражали молчаливую готовность равно к защите и нападению. У тех, кто стоял ближе всех к самым дверям в вагон, были лица бегунов на олимпийском старте, ожидающих сигнала. Их внимательность, за долгий трудовой день сменившаяся рассеянностью и утомленностью, вновь вернулась теперь, когда они, стоя по сторонам от входа, следили за боками и ногами, мелькающими перед ними; точнее сказать, они следили, не станет ли вот этот самый промелькнувший бок последним, не покажется ли за этой вот парой ног пространство пустого тамбура, — ведь если так, каждая секунда будет на счету.
Холмиков теперь видел это — он, не помнивший, когда в последний раз ожидал освобождения вагона, не следил за мелькавшими ногами и боками; он не мог оторвать взгляда от бледных, серьёзных, неприветливых, некрасивых лиц напротив него, видневшихся сквозь поток выходящих из вагона; Холмиков ничего не думал о них; он будто утратил эту способность. Он только наблюдал и чувствовал что-то, ни на одном ощущении не останавливаясь мысленно.
В те несколько секунд, что потребовались на полное освобождение вагонов, в те полминуты бессмысленного наблюдения за лицами злыми и даже пугающими, один мимолётный эпизод неожиданно привлёк внимание Холмикова и отчего-то запомнился ему. Справа от него, среди фонового шума, походящего на помехи, вдруг послышался, выделился чей-то тоненький, девчачий, но достаточно громкий голос.
