Она сидела на старой лавочке у подъезда, не замечая вокруг ничего, и, лишь мельком подумав, а нужен ли сейчас такой классический реализм, уже мечтала о том, как облечёт все эти идеи в подходящие, правильные слова, как выстроится перед ней чёткий сюжет, как появятся персонажи, их имена и характеры, как будут преодолены все трудности при работе с фактами, которых Яна предчувствовала немало. Но —
Когда она пришла домой, почти не слыша продолжавшегося на кухне спора, то сразу набросала черновой план повести — впервые в жизни Яна видела в этом необходимость; прежде она писала, опираясь лишь на интуицию; однако в выполнении той задачи, которую она теперь перед собой поставила, бóльшую роль играло не вдохновение, не поэтическое озарение, а отчасти механическая, кропотливая, трудная работа, требующая дисциплины и ясного понимания дальнейших действий. Здесь необходимо было лишь воплотить на бумаге пришедшую — важную — идею, придав ей правильную форму. Творчество всё совершилось в тот момент, когда возник замысел, когда застучало сердце и пришла первая строчка — «Над деревней Грязино вставала тусклая заря». Далее творчества практически не было, была одна лишь работа — словно высечение статуи из цельного камня. Оставалось ещё творчество в предстоящих описаниях природы, частично — в создании характеров персонажей; в самом языке вечно оставалось творчество — несмотря на то, что выбор наиболее точных слов для пришедшей мысли или идеи был такой же механической работой. И всё же в этом подборе, в сплетении слов, в создании из них удивительных узоров всегда оставалось творчество.
Поэтому Яна, ничуть не гнушаясь этого, набросала план будущей повести и заснула в тот вечер легко и быстро, радуясь и новой идее.
Однако из-за множества дел в университете вернуться к её воплощению Яна смогла лишь в середине декабря. Тогда, погружённая в работу, она совсем забросила университет, появляясь там раз или два в неделю, не думая даже и о приближавшемся конце первого семестра и о сессии.
Повесть захватила её. Заставила отправиться к болотным мхам лесов, густыми зелёными стенами растущих по берегам быстрых диких рек, вглубь бесконечной карты России, к чему-то древнему, по-настоящему русскому; к пейзажу и своеобразному говору жителей, к разноцветным полям и прозрачному небу. Яна не смела и не желала сопротивляться этому; она исписала уже не один черновик в тщетных попытках достичь в области выстраивания композиции и в работе с фактическим материалом результата такого же, какого давно — как сама не могла не заметить — достигла в красочных поэтичных описаниях природы и человеческих чувств.
Она понимала, что нельзя быть лишь пейзажистом, равно как и портретистом; ей нужно было проникнуть во всех те сферы, о которых она прежде имела лишь самое отдалённое представление; чтобы писать об обманах и угнетениях, которые так беспокоили её, нужно было выстроить убедительные, непротиворечивые, правдоподобные сцены этого обмана и угнетения со всеми возможными деталями. Яна сознавала свою слабость и некомпетентность.
Однако медленно, но верно повесть куда-то продвигалась, и Яна чувствовала, что однажды справится с ней. Она вставала из-за стола, точно выигравшая войну; в день по абзацу, в час — по одной фразе. Маленькими шагами она подбиралась к нижней ступени тех высот, которые покорёнными грезились ей во снах. За первую неделю декабря Яна смогла написать лишь одну, вступительную, часть, рисующую пейзаж маленькой деревни, расположенной на небольшом холме у реки и окружённой с другой стороны глухим лесом, рассказывавшую о случившемся весной наводнении, о нескольких жителях деревни — главных героях, о первой оказанной им помощи, пришедшей из ближайшего города на следующий же день. Далее Яна собиралась вести рассказ о том, как на оказанной первой помощи всё и остановилось, как присланный из города эксперт оценил масштабы ущерба и заверил жителей, что в скором времени будут приняты меры, но как он исчез бесследно вместе с обещанием, в то время как от сырости на стенах домов появилась уже плесень, а огороды оказались полностью затопленными, как один из героев отправился в город в одно из бесчисленных ведомств и как они стали играть им, точно мячиком, перебрасывая друг другу и поддавая ногой, чтобы летел быстрее.
Так, незамеченной, прошла и третья неделя декабря. Однако конец первого семестра никогда не был поводом для шуток, и особенно — на четвёртом курсе; поэтому Яне, хотя всё в ней противилось этому, пришлось однажды отложить недописанный черновик главы, — как раз в тот момент, когда она увлеклась повествованием о менявшемся чудесным образом прямо на глазах у посетителей расписании приёмных часов одного важного лица — так, что всякий раз неизменно оказывалось, что посетители пришли во время обеда.
Днем двадцать первого декабря Яна со вздохом отложила лист и стала собираться в университет.
