Колебания полностью

Наступивший за ним февраль с его непродолжительными каникулами казался таким же невзрачным и скучным, хотя и много более спокойным, что благоприятно сказывалось на пошатнувшемся за время сессии душевном и физическом здоровье. Но и это была лишь короткая передышка, глоток воздуха перед погружением в самую глубину. Собирались родные, все близкие люди, пился чай, устраивались прогулки, коньки, кино; выключался на целую неделю будильник, растягивалось и приостанавливалось время; возвращался на коленки почти уже позабывший о них мягкий и толстый кот, оставленный в доме родителей полгода назад; возвращались старые друзья, жизнь на короткий миг становилась цельной, простой, настоящей, как будто за эти несколько дней срастались, затягивались трещинки, соединялись разрозненные частички бытия, упорядочивался хаос, освещался светом и согревался теплом… Вдвойне болезненным оттого был самый последний день этих каниукул, или последние два, три дня, когда одним приходилось собирать вещи, обнимать бабушку, гладить и в последний, — нет, вот в самый последний, уже точно, точно в последний раз трепать вопросительно взглядывающего кота, как будто бы и не испытывающего в связи с намотанным на тебя шарфом и большой сумкой, стоящей у двери, совершенно никаких эмоций; фотографировать заснеженные ветви деревьев у самого дома, у родного подъезда, махать рукой человечку в окне — и уходить, всё-таки оборачиваясь, и дышать, не желая сентиментальностей, спокойнее и глубже, с облегчением чувствуя, как с каждым шагом это выравнивается, как будто то место, отдалаясь, ослабевает, словно выпускает тебя из рук, тревожит всё меньше, готовясь как бы пропасть из памяти на следующие полгода, отпустить тебя в мир, замереть на паузе — а иначе ты никогда и не смог бы уйти.

Других же Москва не отпускала, и родной дом не находился бесконечно далеко от альма-матер, второго дома для многих; но так или иначе и им тяжело приходилось в последние дни передышки — она же совершенно точно, что последняя такая — детская и простая, законная, — а дальше что будет? А дальше всех ждал семестр — второй и также последний, короткий, и… Что там случится, и за ним что случится, и что я смогу сделать? А чёрт его знает, — сейчас эта пауза кончится, ленивая, добрая, с друзьями и чаем, с вином и кино, — и снова начнётся оно — суета, толчея, тревога, усталость, но главное — неизвестность, необходимость действовать, что-то снова решать; и на самом этом рубеже, на последней границе между мечтательной расслабленностью и неизбежно приближающимся периодом действия было так неуютно, тревожно, тоскливо; всем — в разной степени… — но это носилось в воздухе — скоро всё кончится, и также начнётся, и в ваших руках ваша жизнь.

А кроме того — были ведь пересдачи, по две в один день могло быть, и сразу же вот они обрушивались, когда ещё день назад жизнь текла размеренно и спокойно, внезапно ты оказывался вновь посреди маленькой бледной аудитории, пленником холодных обшарпанных стен, проходящим унизительную, подавляющую всякое вдохновение процедуру…