Колебания полностью

Непредсказуемые вещи случаются, когда человек переступает через свой страх, — непредсказуемые и прекрасные; это известно почти что каждому — кому лишь понаслышке, кому — благодаря собственному опыту. Яна наблюдала чудесные изменения в своей жизни не раз, стоило ей лишь маленький шажок сделать за пределы того пространства, в котором она сама же себя и запирала. Однако всякий раз ей словно приходилось учиться этому заново, словно опыт ничего не давал ей; каждая прошлая победа казалась незначительной и случайной, каждое достижение — недостаточным, блёклым, каждая попытка — неубедительной; «если я смогла сделать это в прошлом — равзе есть гарантия, что смогу и вновь?» Смешное, детское какое-то, неразумное неверие, иррациональный страх.

Рассказ о собственной книге в социальных сетях стал для Яны одним из самых мучительных испытаний. Она убеждала себя, что терять ей нечего, что стесняться и прятаться от знакомых людей — это верх лицемерия, трусости. За каждым постом и за каждым словом её стояла никому не известная, скрытая и странная борьба — и наиболее важная: за право быть кем-то, за право быть личностью, быть собой, за самоуважение и гармонию, самореализацию и удовлетворение от собственной деятельности.

В сравнении с этим неумением открываться, быть открытой, честной и настоящей, с этой нехваткой смелости и веры в себя и себе всё казалось мелочью. Яна будто бы сознавалась в преступлении; это был парадокс: это был главный страх — что они прочитают. Но разве не для этого, в том числе, она и писала, — чтобы читали?..

Написав пост, Яна подносила палец к экрану, туда, где синим горела надпись «Готово» — и палец кружился над ней, опускался и поднимался, и рука дрожала, и совершить это единственное едва заметное прикосновение, дотронуться было невозможно.

Она вставала и начинала ходить по комнате, вспоминала все известные ей мотивирующие слоганы, думала, что терять нечего, — но вновь её палец не мог прикоснуться к «Готово».

Лишь спустя час, вся дрожащая и бледная, будто она не пост пыталась опубликовать, а собиралась ограбить кого-то или убить, она, наконец, решилась — и мгновенно картинка на дисплее сменилась и текст с фотографией книги вылетел в информационное поле. В следующие пару часов Яна не смела открыть ни одну соцсеть, она отбросила телефон и включила фильм, притворившись, что ничего она и не публиковала.

*

Однако время шло, и посты всё же были выложены. Они улетели уже в недосягаемый низ новостной ленты, уже промелькнули, и что-то затмило их, и те минуты, от силы часы, что были отведены им, давно истекли. Теперь они висели там, в пустоте, ненужные, одинокие, уже словно старые, скучные; скроллинг унёс их прочь. И всё-таки на те пару часов они стали своего рода новостью.

Яне писали знакомые, однокурсники, некоторые магистранты и аспиранты; бывшие одноклассники большей частью шутили, подтрунивали, и Яна знала, смеясь, что читать они вряд ли станут; все же, кто так или иначе был связан с филологическим факультетом и кто познакомился с Яной однажды, встретив её, быть может, только единственный раз в жизни, на лекции или на «Посвящении в студенты», но добавив «в друзья», — все они, хотя и общее их количество не превышало двух-трёх десятков, писали ей, удивлённые, словно переглядывающиеся между собой, — так ей виделось; что они стоят вокруг неё шумной толпой и переглядываются недоуменно, в некотором замешательстве: как это, она — написала книгу? Как это — о факультете? Как это, как это, и где прочитать? Как это — уже издали?

Внимание, интерес и честность — разрушенная наконец тишина после стольких месяцев одиночества, молчаливости, лжи и затворничества. Не кажущийся ажиотаж был важен — его как такового и не было — а лишь то, что она о себе рассказáла, рассказала им всем — кто она на самом-то деле и кем являлась всегда; вот оно всё — перед вами; то, как я жила эти годы и как чувствовала, как видела этот мир и что о нём думала, вот — весь факультет наш, — не правда ли, у меня получилось? Не правда ли, мне удалось воссоздать этот отдельный мир на бумаге, и вы в нём найдёте себя? Так скажите — не глупо ведь то, как я вижу, не ошибаюсь же я, имеют ли право на существование эти мысли, мои мысли?.. И ещё голосок — настойчивый, тёмный — ей вторил и договаривал то, что она пыталась не слышать: и не правда ли, что я чувствую и полнее, и тоньше вашего, и замечаю ведь больше, и выразить это умею лучше, и вы никогда бы не написали такого!

Болезненное, тёмное, в каждой душе имеющееся, но разное, торжествовало в Яниной, когда они ей писали, хвалили и поздравляли; желание быть услышанной, понятой, потребность быть признанной, которая прежде ещё не удовлетворялась, — всё это оживало разом, и Яна с трудом справлялась. Она слишком привыкла находиться в тени.

Но отклик от однокурсников был ожидаемым, и, пока они не успели ещё прочесть книгу, а только узнали о её существовании, отклик этот представлял собой лишь короткие сообщения; о тексте не говорили.

Вещи непредсказуемые стали случаться позже.