Яна жила с родителями в пятиэтажном доме на первом этаже, в двухкомнатной квартире, где было всё, необходимое для жизни — без так называемых излишеств. Напротив их дома стояла точно такая же старая пятиэтажка-хрущёвка, из окон было видно её и обыкновенный пятиэтажковый двор между. На пыльном асфальте и вытоптанных газонах летом играли дети, со смехом кидая мяч и срывая листья-деньги с деревьев. На старой деревянной лавочке у подъезда сидели печальные алкоголики и как будто ко всему равнодушные бабушки. Уставшие таджики-дворники присаживались туда же в перерывах от работы, двумя руками опираясь на ручку метлы, и словно глубоко задумывались о чём-то — или же не думали ни о чём. Зимой двор становился пустынным, будто северный полюс, и утопал в толще снега. Вся узкая асфальтовая дорожка между домами была с обеих сторон заставлена, словно игрушечными, разноцветными машинками. Некоторые из них были старше самой Яны и стояли там неподвижно со сдувшимися шинами более двадцати лет. Худые собаки бегали под окнами, пугая местных котов, полные женщины покачиваясь возвращались из ближайшего продуктового магазина с хлебом и сметаной в пакете, который много раз уже совершал это путешествие — из дома в магазин и обратно. Весёлые и красивые ровесницы Яны, все как одна стремящиеся выглядеть так, будто живут если не в центре Москвы, то хотя бы в окраинной новостройке, всем своим видом показывали, что и вовсе не замечают ни пятиэтажковый двор, ни худых собак, ни печальных женщин, ни собрания на старой деревянной лавочке. Они жили своей жизнью. Яна тоже пыталась жить своей жизнью — но она не могла не замечать всего ужаса, уродства и отвратительности окружающей её обстановки, — ясно понимая притом, что бывает гораздо хуже, но считая, что не с худшим следует сравнивать. Как же могла она не начать мечтать о чём-то большем, как могла не мечтать о том, что однажды сможет сказать родителям: «Бросайте пыльные книжки, вон из унылого офиса — завтра вы едете на Бали»? Как же могла она смириться и закрыть глаза на то, что родители считают каждую тысячу, никогда не позволяя себе «лишнего» и всеми силами стараясь, чтобы всё лучшее было у неё? Могла ли не видеть, как устаёт отец, как он старится с каждым годом, тратя всю свою жизнь на московские пробки, маленький офис и — вечером — на очередной сериал по одному из центральных каналов; и это была такая малость, что тут и язык у Яны не поворачивался начать популярную критическую речь. Яна знала, что ни одному сериалу не придаётся особого значения, что всё это — лишь способ расслабиться, пусть не самый правильный; её мать прочла в жизни больше книг, чем Яна когда-либо видела. Но всякий раз она с ужасом сознавала, на какие глупости и на какую гадость тратится бесценная и единственная жизнь каждого из этих двоих. Иногда она закрывала глаза, глубоко дыша, чтобы страх ушёл. И только мечты о том, что и они выберутся однажды из бетонного лего, что и они увидят прекрасный, расцвеченный всеми красками мир — только это одно, как стала она замечать, уже способно было заставить её вновь вернуться к своим черновикам, редактировать их, придираясь к каждой букве, никогда не оставаясь полностью довольной результатом. Яна действительно для себя не видела никакого иного пути — как ни старалась, как ни проверяла себя, вновь и вновь задавая себе одни и те же вопросы, — а ответ оставался неизменным.
