Ответ этот всю жизнь был в её душе. Всегда она словно терялась, если речь заходила о «будущей профессии», о том, чем же она хочет заниматься в жизни, что вообще любит. Яна смутно чувствовала в душе единственный странный ответ — я люблю литературу, но никогда не произносила вслух, вместо этого отвечая размыто и уклончиво и всякий раз чувствуя себя глупо, чувствуя себя так, будто она врёт. Это всегда смущало её. Яна никогда не обращала даже на этот внутренний, первый и единственный верный ответ должного внимания в силу каких-то неясных причин. До определённого момента она жила словно с закрытыми глазами — закрытыми на саму себя, мир же она всегда видела ясно и во всех деталях. Но на себя она глаза закрывала — как-то непроизвольно. Но когда вдруг открыла их, когда всерьёз задумалась, — она чуть ли не хлопнула себя по лбу — вот ведь то самое, что она искала! Яснее и быть не может. Только одно слово — литература — только оно и волнует по-настоящему, только оно и отзывается в душе. Теперь нужно не упустить это, не растерять, не испортить. «Подожди, но кто сказал тебе, девочка, что у тебя талант? Ты забыла, сколько тебе лет, забыла, на каком факультете учишься? У вас же там все такие, каждый мнит себя гением и плодит исписанные вдоль и поперёк бумажки. Забыла, в конце концов, что история показывает: у мужчин писать получается действительно лучше, и это факт? Очнись и вернись в реальность. Кому всё это нужно?» — вот что неизбежно приходило в голову самой Яне, когда она размышляла о своей уверенности в любви к литературе. Подобные фразы давно уже сделались первой и чуть ли не единственной реакцией почти что любого человека на слова другого о том, что тот хочет писать книги. Усмешка, презрение, недоверие — вот самая естественная и непроизвольная реакция. И это несмотря на тот факт, что Яна замечала в последнее время тенденцию среди её ровесников, наоборот, поддерживать, поощрять творчество других, будто некий тренд уже на то, что творить, создавать что-то новое, своё — это достойно уважения, это правильно. Но всё же — редкость, не норма ещё, не абсолютная честность, — да и едва ли где-то, кроме несбыточных и причудливых мечтаний Яны, это станет когда-то нормой. В фантазиях её общество, по-прежнему неидеальное, изменилось во многом. Теперь первым и естественным импульсом большинства людей в ответ на слова другого о том, что у него «есть идея», «есть мечта», «есть несколько стихов», «почти дорисована картина», «ночью во сне пришла музыка» и он «утром успел её записать», стала улыбка, радость, искреннее желание успеха и уверенность, что у этого человека все получится. Теперь стремление человека творить стало по-настоящему цениться, и само творчество стало важным и близким множеству людей ещё при жизни автора, а не после того, как он умер самым ужасным и мучительным способом. Теперь всеми силами в людях поддерживается их стремление зарабатывать деньги творчеством, если оно по-настоящему талантливо, интересно и представляет ценность, — а общий уровень культурного развития стал достаточно велик для того, чтобы уметь отличить это. Теперь приоритеты расставлены по-другому: уважение, самоуважение и искреннее пожелание успеха тем, кто талантлив, не воспитываются, не развиваются с возрастом, а стали будто отдельным геном, с которым человек рождается.
Но Яна открывала глаза — и пыльный пятиэтажковый двор с раскачивающимися по пути из магазина полными женщинами, и лавочка с печальными алкоголиками, и радостное игнорирование происходящего её знакомыми, и очередной выпуск новостей о Сирии и Украине врывались в сознание шумом, грязью, грубостью, ленью и злобой — реальностью.
