Поворачивая за угол корпуса, Яна, погруженная в причудливые мечты, с кем-то столкнулась. Вздрогнув от неожиданности и сдержав ругательство, всегда бывшее у неё наготове, она взглянула перед собой и увидела Лизу.
Та стояла перед ней, смеясь. Одетая в светло-серую шубу, на которую сверху был небрежно накинут темно-красный шарф, с блестящими из-под меховой шапки длинными резными сережками, она выглядела так, будто оказалась у Старого гуманитарного корпуса неожиданно для самой себя, из-за нелепой случайности. Яна вдруг вспомнила, как Лиза покупала эту шубу — зимой первого курса, узнав об открывшейся неподалеку от дома большой распродаже секонд-хенда… Её небесно-голубые глаза, сильно подведенные черным, засветились радостью и сверкнули как будто тайной; Яна знала этот взгляд. Всякий раз за ним следовала
Те же самые синие волны, казалось, вздымались и опадали в Лизином взгляде в ту секунду, когда она услышала вопрос:
— Почему тебя не было на семинаре? И… Вчера и на той неделе я звонила не один раз…
Лиза едва заметно улыбнулась и, быстро вытащив из сумочки пачку сигарет, закурила, отворачиваясь от ветра и держа тонкую сигарету легко и небрежно, двумя пальцами, по-женски.
— Пойдем, — сказала она, выдохнув дым и вновь блеснув на Яну синими огоньками глаз.
— Для чего тогда ты пришла сюда? — спросила Яна, когда обе уже шли вперед, оставляя Старый гуманитарный корпус позади.
— Были дела, — неопределенно ответила Лиза, и Яна вновь вдохнула сигаретный дым, плывший в сыром воздухе. — Были дела в ГЗ…
С минуту шли молча по неширокой дорожке, отделенной от ярко освещенного проспекта заснеженными яблонями.
Яна вдруг вспомнила, как красиво цветут они весной, какая золотая аллея тянется вдоль дороги осенью. Смутно она чувствовала, что должна бы обидеться, что-то сказать резкое, даже, вероятно, язвительное, колкое — но отчего-то ей совсем не хотелось этого. А Лиза исчезла на долгие две недели, и шутка ли — посещать семинары и лекции, вообще приходить в Старый гуманитарный корпус одной? Но вот Лиза шла рядом, и все это стало тут же казаться смешным и глупым, нелепым даже, и Яна молчала.
— В пятницу мы с Холмиковым ходили в ресторан, — вдруг произнесла Лиза.
Секунду эта фраза висела в воздухе, затем была тишина.
— Предсказуемо, — не сразу отозвалась Яна.
Всё было — внутри, в бесконечном потоке слов и эмоций, но едва ли хотя бы одна из них слабой рябью отразилась на поверхности. Бессилие, длившееся целую жизнь, усталое, полное пустого уныния нежелание доказывать, сопротивляться, производить шум. Предсказуемо, отчего-то — отчего? — неприятно, как и многое в жизни, но — предсказуемо. И молчание, и ресторан.
Это не было даже страданием. Дрожа как травинка, душа ощущала малейшее дуновение едва заметного ветерка, а от ветров сильных клонилась к самой земле — и всё чувствовала, что они приносили с собой и откуда они приходили. Но затем распрямлялась обратно — тихая, полная тихих сил.
И это не было даже страданием.
И вся её жизнь, вся мыслительная деятельность, все идеи — они не были о страдании. Настолько, насколько она была восприимчивой и мягкосердечной, она была как бы и отрешенной, безразличной, совсем спокойной. Это уживалось в ней, и чем старше она становилась, тем легче уживалось, и нечто драматичное, надрывное, ещё по-детски обиженное за что-то на мир — всё это было уже оставлено Яной в том возрасте, когда она оканчивала школу. Но ни скептицизм, неотделимый от цинизма, ни излишняя саркастичность не пришли на место всему оставленному. И Яна, без ощущения себя
— Предсказуемо, — сказала Яна, взглянув на Лизу и невольно усмехнувшись.
Та шла, улыбаясь, и предвкушение разговора, рассказа переполняло её, разливалось, выплескивалось через край, не давало более молчать ни секунды. Это чувствовалась во всех её мелких, мельчайших движениях — как подрагивали губы, как она поправляла волосы, как перекладывала сумку из одной руки в другую.
Приглашения к рассказу ей никогда не требовалось. До метро уже пройдено было полпути. И Лиза заговорила:
