Яна никогда не знала его близко, но в те редкие моменты, когда их жизни пересекались, она наблюдала и видела неизменно одно: он хороший человек. Каждый раз что-то ещё увлекало её, заставляло забыть, делало так, чтобы они виделись редко, — и Яна не умела и едва ли желала противиться этому. Неприятный осадок сожаления где-то в глубине души всё же у неё оставался — и, как что-то вполне закономерное, поначалу, пробуя писать, она многое посвящала ему, а позже, снисходительно улыбаясь своей наивности, выкидывала или убирала в ящик стола все те первые, смешные рассказы и очерки. Со временем всё это стало ненужно ей.
Яна искала любви. Каждый ищет её — не могла же Яна быть исключением. Наоборот, она, вероятно, в ней нуждалась острее, сильнее, чем многие. Но прежде, чем отыскать её, необходимо примириться с самим собой, и в этом-то Яна, несмотря ни на какие прочие свои заслуги, если они и были, не преуспела.
Ей казалось, что она слишком добрая, нежная, чуткая, что никогда ей не стать одной из них, насмешливых, гордых.
И в то же время в ней было это, она знала, в ней было это и проявлялось иногда, — но всё скорее как исключение, как одна из функций, возможностей, нежели чем у них — как самая суть, как естественное состояние.
А ей бы хотелось, чтобы было естественным состоянием, чтобы меньше в ней нежности, чуткости, доброты.
Чтобы больше игры, и блеска, и дерзости.
Но где же их взять — эти игру, блеск, дерзость, не купишь же их на базаре, не закажешь в интернет-магазине.
И в том-то была её трагедия. И не любила она себя такую.
Ах, как у них в глазах так и светится что-то загадочное, волнующее, точно затуманен чем-то их взгляд, и сколько в них силы, и самодостаточности, и стойкости!
А в ней одна только мягкость, и грусть, и потребность в чём-то и в ком-то — неясном.
Но потребность.
Но всё-таки явная такая потребность, что от неё не спрячешься, не убежишь, не скроешься ни за какой маской.
И не умеет она играть.
И неумение это противно ей.
А не должно быть, ведь, правда же, не должно быть?
Ну, никогда ей не стать как они, — но, подождите, ведь холодность, скрытность, нелюдимость некоторая, словом, всё то, что иногда, глядя на неё, называют отчего-то
Но вот ведь что хуже всего — даже и это ведь, эти все качества, признаки, по которым традиционно определяют человека хорошего, даже и они внешне не проявляются совершенно, так она их стесняется и не любит, так стремится их скрыть, и внешне — лишь бы ей только подстроить своё поведение под некий стандартный формат, сделать его абсолютно нейтральным, — и так оно становится никаким. И отсюда — лишь холодность, холодность, бездна лжи.
Так, не являясь собой совершенно, но думая, что является, и именно в этом видя причину, она кое-что упустила.
Но и это впоследствии забылось, исчезло, послужив лишь началом истории, и более оно не стало ничем.
Однако что-то смогло проскользнуть, незамеченное, ухватившись за спешащее время, и оказаться в будущем вместе с Яной и её мечтой о книге. Это было маленькое, но очень цепкое и настойчивое желание — отправить книгу тому, кто был невысокого мнения о Яне, тому, кто неустанно притворялся, играя роль; тому, кто хотел казаться не таким, каким был на самом деле, кто умело маскировал пустое, серое, лживое и неприглядное за цветастым, многословным, улыбчивым; тому, кто так и просился на бумажные страницы, чтобы остаться на них, превратившись в персонажа, запертого внутри нескольких глав. И Яна не могла противиться этому желанию. Она с каждым днём, с момента издания книги, незаметно и понемногу начинала задумываться о Холмикове.
Яна не хотела чему-либо научить его, открыть ему глаза, обличить пороки. Она лишь хотела, чтобы он посмотрел — только взглянул на себя со стороны; не с тем, чтобы сделал какие-либо выводы; Яна и сама не до конца понимала, зачем это нужно ей. Но желание было таким сильным, что она не стала сопротивляться, словно чувствуя, что это необходимо для чего-то.
***
