«Ты скоро умрёшь, — звучало у него в голове, пока он поднимался на девятый этаж в душном лифте. — Уже умираешь, — звенело и отдавалось эхом, кажется, от самих стен»; «О, наверное, это и все теперь слышат, — думал Холмиков, боязливо избегая зрительного контакта с кем-либо и как-то диковато поглядывая по сторонам. — О, это все слышат, это видно на моём лице, то, что я умираю!» И холод пробирался ему под одежду, холод тот же самый, что был с ним той ночью на станции, у перехода. Едва начиная чувствовать этот холод, Холмиков ощущал, как внутри что-то сжимается, и тогда он представлял — сидит у большого окна рядом с лифтами на узкой грязной батарее солидный преподаватель в красивом чёрном костюме, такой высокий, что колени согнуты у него также неестественно высоко, сидит он и плачет, как девка. И слёзы текут из-под тонких маленьких очков, и проходят мимо студенты, другие преподаватели — и все диву даются, смотрят, как на чудо, и никто не осмеливается подойти.
«О, проклятая ведьма! Проклятый тот день, когда я уснул в вагоне!.. Мерзкая ведьма околдовала меня, что я и времени почти не замечаю: будто бы вчера это было — а ведь прошёл уже не один месяц! А всё стоит она перед глазами со своей набитой клетчатой сумкой, со своими чёрными бровями, с этим своим голосом!.. Чёрт, и с чего я всё думаю о ней! Сумасшедшая, обыкновенная полоумная торговка, каких в Воробьях, да и на любой Богом забытой станции, наберётся целое войско: и что она далась мне со своими бреднями? „Ты скоро умрёшь!“ Так-то и я могу ручку кому-нибудь сжать, в глаза внимательно заглянуть и проговорить что-нибудь отвратительное! Нет, пора уже, в самом деле, оставить эти глупости и забыть о них; какое значение могут иметь эти её слова? Тфу, чёрт, да почему же я снова о том же самом думаю!..»
