Он не полностью понимал ещё, что же с ним происходит; подлинное значение перемен, начало которых он чувствовал ясно, ещё не открылось ему; он только сделался мрачным, настолько, что и студенты с трудом узнавали его. Он более не улыбался им, не заводил пространных бесед и не предлагал чая. Он появлялся хмурый, уставший и бледный, прочитывал лекцию, задавал вопросы и уходил; он сделался мрачным — и предельно простым, каким никогда ещё не был за целую жизнь. В середине февраля, как и было обыкновенно, ему предложили поездку в Италию на ежегодную конференцию. Холмиков отчего-то смутился, затем стал серьёзным, нахмурился и решительно дал отказ. Он по-прежнему стремился домой, отменяя и перенося встречи; он брал больничный; он был, будто сам не свой.
Никогда ещё не ощущал он острее свое одиночество и никогда прежде ему не казалось, что в Старом гуманитарном корпусе он заживо похоронен, будто в большом гробу. Лица студентов и коллег-преподавателей были ему отвратительны, стены и самый воздух давили всей тяжестью, а на собственное лицо, отражавшееся то и дело в осколках мутных зеркал, висевших кое-где в корпусе, он и вовсе не мог смотреть.
Сколько людей не имеет понятия о тебе, зная притом о химфаке, истфаке, юридическом, журналистике. Но сколько же есть и желающих вступить в эти ряды, в ряды, из которых вышли те, о ком говорят теперь в школах на уроках литературы. Сколько желающих — каждый год!
О, фф!
Нет, здесь не научат ни тому, чтобы быть преподавателем, ни тому, чтобы быть учителем.
Вы всему научитесь сами.
О, но вы запомните эти бледные призрачные лица, вы желали им — конечно, желали в глубине своей доброй души — здоровья и долгих лет жизни — но удивлялись же, думали о них, встретив впервые:
Да хранит их Господь, приверженцев старой системы, старой школы, детей советского времени, рассыпавшегося и исчезнувшего, и пусть никогда в их дома не придёт интернет, и так они и уснут однажды, не зная об инстаграме. Храни их Господь, не виноватых уже ни в чём, ведущих свои семинары по написанным от руки листкам, по газетным вырезкам, по цветным фотокарточкам из забытых учебников. Храни их, Боже, не знающих даже о том, как в самом деле безумно меняется мир, но думающих, что знают.
Храни их, не виноватых и не всесильных, неспособных и нежелающих менять устаревшую систему обучения, тем более — образования в целой стране, привыкших к тому, к чему привыкли. Храни их, храни, потому что уже идут им на смену молодые, амбициозные, уверенные в собственных силах и знаниях, и скоро, через год ли, через десятилетие, они их сменят.
…Но этих также храни — потому что их мало, ничтожно мало желающих преподавать остаётся после четырёх лет обучения на фф, так храни их — они нужны, — и дай им сил никогда не надеть вязаную кофту на пуговицах, но дай им твёрдости духа, ясности ума и помоги не утратить им чувство юмора, равно как и памяти о собственном студенчестве. И убереги следующие поколения от тех из них, которые с семнадцати лет уже были занудами.
О, нет, здесь, на фф, не узнать вам о практике, кем бы вы стать ни хотели; здесь вы впитаете гордость и примите её за свою собственную — гордость быть частью всех тех, о ком говорят:
О, этот вечный конфликт между наукой, абстракцией, теорией — и жизнью реальной, жизнью живой, там, за этими большими окнами, в огромном мире. Этот конфликт между конференциями в пыльных аудиториях, проводимыми на академическом английском языке, — и грязными улицами окраин Лондона! О, кому там понадобится и пригодится знание функций глаголов will и shall! И — этот самый главный, вечный конфликт! — между теми, кто никогда в своей жизни не пожелает хотя бы одним глазком взглянуть на жизнь этих улиц, теми, для кого сияющая мечта — это стать частью того самого учёного сообщества, окружив себя прекрасными, благородными книгами, квинтэссенцией умственных усилий и достижений человечества в гуманитарной области, — и теми, кто видел и знает жизнь, кто никогда от неё не отвернётся, кто станет пить пиво на старой кухне, в маленьком куцем скверике за углом, на крыше ржавого гаража!
Возможно ли совместить?
