За четыре года Яна так и не определилась, кто удручает её больше: студенты, безропотно и без разбора посещающие все занятия по расписанию, притом уставая и мучаясь, но всё равно продолжая так действовать во имя некоей неведомой и таинственной цели, но не умеющие потом внятно ответить на элементарный вопрос, понравилась ли им лекция и что на ней было, — или же преподаватели. Несмотря на всё её сострадание к ним, несмотря на способность понимать и жалеть, Яна нередко задавалась вопросом — невольно и с горечью: разве такими должны быть преподаватели? Те люди, которые передают знания подрастающему поколению, которые должны вдохновлять, разжигать, как говорят, искру в сердцах. Что же на самом деле встречают эти сердца? Высокомерие, сухость, забывчивость, излишнюю требовательность, придирчивость, ненормальное обожание предмета вплоть до помешательства и полное непонимание тех, кто не готов эти чувства разделить; такой «преподаватель» может быть даже улыбчив и вежлив с окружающими, может любить свою семью — если имеется, если успел ею обзавестись — но всё равно он замкнут в отдельном, особенном мирке, где царствует предмет, на изучение которого уже потрачена целая жизнь. Жизнь! Страшная, страшная величина для измерения времени. Яна вздрагивала всякий раз, когда думала, что большая часть преподавателей на её факультете провели не менее тридцати лет в стенах Старого гуманитарного корпуса. Неужели не напугали их вылезающие из щелей, задорно шевелящие усиками тараканы, извилистые и глубокие трещины в стенах, кусками осыпающаяся с потолка штукатурка, отваливающиеся дверные ручки, окна, которые невозможно открыть? Да, думала Яна, было тогда другое время и меньше имелось возможностей. Да, это теперь можно стать инстаграм-блогером, трэвэл-журналистом. А тогда… Ужасно, ужасно, как жаль эти неразумно потраченные, бесценные человеческие жизни! Насколько иные из них от безысходности убедили себя, что любят то, чем занимаются, что и вправду почти полюбили! «Но господи, разве я не сгущаю краски?.. — всякий раз сама себе возражала Яна. — Разве нет среди них тех, кто по-настоящему счастлив быть там, где он есть?» И на это она отвечала: «Безусловно, но кто знает, кого из них действительно больше?..» И интуиция вместе с наблюдательностью вновь и вновь подсказывали ей, кого больше… Разумеется, вспоминала Яна и о Холмикове; к нему, как к преподавателю, она по-прежнему относилась с теплотой, с уважением, — но он являлся лишь исключением. Таких, как Холмиков, на целом факультете набралось бы не более десяти человек.
Думая о Холмикове, каждый раз Яна вспоминала уже кажущиеся тенью времена, когда она училась в школе. И только одно воспоминание среди всех оставалось ясным и светлым. В одиннадцатом классе у неё была учительница по русскому языку и литературе, и то, как умела она справиться с толпой маленьких зверят, выглядящих как взрослые люди, гипнотизировало и завораживало Яну. Не было в ней ни излишней строгости, ни надменности; она одним взглядом, полным доброты, спокойствия и любви к детям, одной выжидающей и будто бы утомленной улыбкой делала так, чтобы все смолкли и сели, возвращаясь постепенно в человеческое состояние, из которого радостно выходили на время перемены. Она, как и Холмиков, была молодой. Обоих объединяло редкое сочетание всех лучших качеств, которыми только может обладать учитель или преподаватель. Только Холмиков обсуждал вопросы литературоведения лишь с теми, кто сам был в том заинтересован, а школьную учительницу Яны, наоборот, окружали люди, с трудом отличающие Пушкина от Гоголя, — и она не была подавлена этим. Она вдохновлялась.
