Впервые за целый месяц ему показалось, что толстая стеклянная стена будто уменьшилась на несколько метров. Холодная толща мутной воды, давящая со всех сторон и отделяющая его от привычного мира, оставшегося далеко-далеко наверху мерцающим светлым пятном, стала вдруг как-то чище, теплее, словно давление упало и Максим мог уже грести наверх, и пласты воды под его руками раздвигались намного легче. Казалось, кто-то вынул у него из ушей вату, пока он спал. Максим оглядел комнату, и впервые его ощущения были похожи на те, почти забытые, обыкновенные и простые, какие были, как ему казалось, когда-то давно. Ощущения были нормальными, такими, как бывают у всякого человека, когда он просыпается утром у себя в постели. Максим сидел, смотрел по сторонам и не в силах был этому поверить. Чёрная точка страха шевелилась в его душе при мысли о том, что всё снова может провалиться в ватную пропасть. Максим старался не двигаться, не допускать ни одной лишней мысли, чтобы всё снова не покрылось густым туманом и не отдалилось. Он сидел десять минут, пятнадцать и полчаса — но ничто не проваливалось обратно в пропасть. Стеклянная стена, наоборот, казалось, лишь уменьшается с каждой секундой, и наконец Максим вынужден был встать из-за усиливающегося чувства голода. Он был ещё очень слаб, бледен, будто человек, перенёсший тяжёлую операцию. Когда он встал, голова у него закружилась, и он опёрся рукой о стену, чтобы не упасть. Его мысли были совсем тихими и чистыми, он был так пуст, как бывает пустым и бесконечным апрельское небо после дождя; ни следа тёмных и извилистых размышлений, хитрых пугающих догадок, холодных и липких вопросов, — будто всё смылось водой. Но как, из-за чего это случилось, Максим не понимал.
Он прошёл на кухню и включил чайник, осторожно попытавшись вспомнить вчерашний вечер. И тогда вновь вдруг у него закружилась голова и сбилось дыхание, и он снова придержался за стену, а потом с трудом сделал несколько шагов и опустился на стул, оказавшись таким образом рядом с окном. Глубоко дыша, Максим выглянул в это окно, приподняв занавеску рукой, и устремил взгляд на далёкое синее небо, удивительно яркое и глубокое, будто нарисованное, и на соседние дома, в окнах которых солнце играло бликами, разбиваясь на тысячи осколков. И так, сидя у окна и наполняя взгляд синевой неба, Максим стал вспоминать вчерашний вечер и день так подробно, как мог.
«Господи, что было вчера!» — подумал он, не поверив собственным воспоминаниям. Прежде всего он вспомнил, что накануне вечером внезапно начался сильный снегопад, и говорили, будто он затянется над Москвой на несколько дней. Но вот же: солнце сияет, небо совсем безоблачно, будто зимы и вовсе не было никогда. Но что успело случиться в этот снегопад!..
Чайник давно уже закипел, но Максим сидел всё так же неподвижно, смотрел в окно и вспоминал вчерашний вечер так сосредоточенно и с таким удивлением, будто он был много лет назад.
Десятого апреля, в седьмом часу, вся квартира была погружена в сумерки, а Максим даже не зажигал лампу. Он ходил по комнате, от окна и до двери, иногда садился на диван, всё думая о чём-то, и в какой-то момент ему вдруг стало настолько тесно, жарко, невыносимо и ужасно в собственном бездействии, что он, всё ещё находясь в ватной пропасти, решил сделать то, что интуитивно угадывалось им как единственно верное и необходимое. Все мучительные недели, если не всю мучительную жизнь, что-то боролось в его душе, пробивалось, отказывалось умирать, задавленное и забытое. Наконец оно словно пробилось, словно сумело, наконец, завладеть всей душой Максима и всеми его помыслами, и оно стало направлять их — а теперь они нуждались в направлении более чем когда-либо.
Он взял с полки тяжёлую толстую книгу. «Цветы страха», — было крупно напечатано на обложке. Максим смотрел на неё, не отрываясь, несколько минут — и она была далеко, она была вся затуманена, она мучила его, и всё его мучило; он видел книгу прямо перед собой, он знал и помнил, что только что взял её с полки; но всё было далёким и неестественным, в глазах как будто темнело, и сознание по-прежнему было окутано точно ватой.
Сжимая книгу в побелевших пальцах, глубоко дыша и кусая губы, чтобы почувствовать хоть что-нибудь, чтобы пробить как-то эту ватную стену, Максим тем не менее принудил себя сесть за стол и взять лист бумаги.
Он читал эту книгу в начале зимы. Купил её как расхваленную новинку, прочёл от корки до корки, непредвзято и с интересом.
Книга произвела на него впечатление удивительное; он не мог припомнить, чтобы прежде хотя бы один роман показался ему одновременно столь отвратительным и столь прекрасным. Максим растерялся даже и пребывал в замешательстве ещё долгое время, положительно уверенный, что ему действительно и понравилось, и не понравилось страшно. Он просмотрел тогда пару отзывов, но все они были либо восторженными, либо гневными; в его же душе творился хаос.
