— Думаю, не стоит… Ты не сердись, пожалуйста, — как-то растерянно, несколько смущенно даже попросила Лиза. И Яна невольно улыбнулась этому.
— Пиши, — ответила она и, ничего более не сказав, ушла в сторону лифтов.
Лиза секунду смотрела ей вслед, а затем вздохнула отчего-то и вернулась в аудиторию.
Холмиков стоял, прислонившись спиной к дальнему столу и скрестив на груди руки.
— Садись, — сказал он, кивнув в сторону пустого кресла справа от себя.
Когда Лиза села, он быстрым шагом прошёл к двери и легко повернув в ней два раза ключ запер её.
— Ну что, — хитро улыбнулся он, — как обычно?
Лиза улыбнулась в ответ и оглянулась на окно.
Холмиков, сдвинув стопки папок и бумаг, пылящихся на столе, в сторону, и резким движением, собрав все силы, распахнул окно — тяжёлое, дребезжащее. Стена задрожала, послышался грохот.
— ГУМ рухнет в один прекрасный момент, когда кто-нибудь так же пожелает открыть окно, — с иронией, но со злобой нескрывамой произнес Холмиков. — Держи.
Лиза взяла у него сигарету и прикурила от его зажигалки, повернувшись в кресле боком, к окну, и скрестив ноги на подлокотнике. Выдыхая дым, она смотрела на Холмикова снизу вверх, и он казался ей ещё выше.
— Хороший день, чтобы уехать из этого города. И из этой страны, — сказал Холмиков, смотря в окно. — Уехать на берег Франции, Италии. Или на Гоа. Ты была на Гоа, Лиза?
— Нет, — сказала та, смеясь, — я была только в Турции. Четыре года назад.
— Ах, Турция! Ну что нам эта Турция! Хорошо, конечно, да скучно, и — не для души. Однако и лучше, чем здесь быть. Эта страна проклятая сводит меня с ума, Лиза.
— Почему же? — с искренним интересом спросила та.
— Как почему? Но вы сами не понимаете? Климат, Лиза, климат, и всё тот же квартирный вопрос, и вечная клоунада… Вечная, Лиза, клоунада. И спешка, и пыль, и тоска, беспокойство, болезни. Тоска неизмеримая, некончающаяся. С рождения и до смерти — всё клоунада да тоска… Мне, знаете ли, Италия много больше по душе — и ментальность их, и всё, всё… И уехал бы — точно знаю, что не началось бы ни ностальгии, ни слёз, ни сожалений. Мне незнакома эта любовь к Руси, не чувствую я её — хоть убивай меня — сколько ни пытался. Вот как бывает у некоторых вера отсутствует в душе, вот и у меня с любовью к России так же. Иногда только как будто вспыхивает что-то — когда поэзию читаю, знаете. И всё больше это что ли с литературой, с языком связано. Язык наш, бесспорно, удивительный. Но оно вспыхивает — и скоро гаснет, почти тут же гаснет, как услышу чей-нибудь крик под окном или новости включу. Честное слово, уехал бы, Лиза, и никогда не вернулся.
— Так что же не уедешь? Ведь ты бы мог.
Холмиков не ответил.
В течение всего разговора мечтательная улыбка не сходила с его лица, и голос звучал спокойно, уверенно, возвышался и затихал ровно там, где это было наиболее уместно, и Лиза, глядя на Холмикова, всё стремилась подсознательно разгадать загадку: правду ли он говорит, или будто репетирует монолог для театрального представления, читает с выражением хорошо знакомый ему текст. Нет, наверное, — казалось в другую секунду Лизе, — он не репетирует; он уже на сцене — и выступает, — на сцене собственного маленького театра.
Холмиков докурил, и от легкого точного движения бычок полетел в вечереющий заоконный пейзаж. Лиза сделала так же.
— Проклятая зима, — полушутливо произнес Холмиков, — ещё и пяти часов нету, а уже темнеет. И эта сырость, и холод. Провалилось бы к чёрту, да?
— Да, — с готовностью ответила Лиза, в этом согласная с Холмиковым полностью. — Учиться невозможно. Ничего невозможно, кроме того, чтобы лежать, укрывшись одеялом, и смотреть фильмы.
— Да? А вот девочки с нашего семинара, — заметил Холмиков, — с тобой бы поспорили. Ходят исправно, и не помеха им ни дожди, ни холод. Устают, думаю, бедные, но, в отличие от тебя, лежать под одеялом они себе позволить не могут — совесть замучает.
— Ужасно, ужасно — запротестовала Лиза, — не понимаю таких людей, даже боюсь их в чём-то. Ужасно — половина факультета у нас такая, если не больше, — когда я курю, они смотрят на меня с опаской!
— На тебя и на всю ту, другую половину — которая только курит, смеется и много гуляет… Но, Лиза, ты — не относишься ни к тем, ни к другим. Ты действительно такая одна — на весь факультет, и за все те годы, что я преподаю здесь, мне не встречалось таких. Ты ни на кого не похожа. Ты одинаково понимаешь все грани жизни, ты сочетаешь всё. Это удивительно и прекрасно, настолько, что я нарушил все собственные правила. У меня есть — был — непреложный принцип: грань со студентками не переходить. А теперь я — будто персонаж пошлой, набившей оскомину истории. Молодой преподаватель в очках и с галстуком, литературовед — и девочка-второкурсница, резко отличающаяся от всех, цепляющая одним только взглядом. Прости меня, что всё это так тривиально, так приземлёно может выглядеть — только поверь, что мои чувства искренни.
