Максим, возбуждённый, с раскрасневшимся лицом, и сам чувствовал нестерпимое желание продолжать говорить, и он не посмел бы огорчить Женю или не оправдать её ожиданий, какими бы они ни были; в данном случае она ожидала продолжения рассказа. Но, как назло, мысль уже ускользнула от внезапно остановившегося Максима, и смутно он понимал, что высказал Жене всё, что мог; далее нужно было вспоминать сложные логические цепочки терминов, тезисов, объяснений… Потому Максим, даже не успев обдумать это, вдруг сказал, чтобы только не молчать:
— А хочешь, я познакомлю вас? Не знаю, читает ли он сейчас лекции, но, думаю, будет рад встретиться и поговорить.
От этих слов Женины глаза засияли, как лучистые зелёные звёзды, и она так обрадовалась, что Максим не мог не радоваться вместе с ней.
— Да, конечно! Правда? Я очень хочу!..
— Обещаю! — сказал Максим и даже хлопнул рукой по столу.
Женя посмотрела на часы, которые висели на стене справа от их стола. Стрелки замерли на девяти, и глубокая чёрно-синяя тьма за окнами подтверждала это. Максим также, одновременно с Женей, посмотрел на часы — оба сделали это не от скуки, а, наоборот, из интереса: им стало вдруг любопытно, сколько часов успело промелькнуть незамеченными за ту секунду, что они сидели в кафе. Оба улыбнулись, узнав число.
Женя мысленно уже перенеслась в тот день, когда втроём они будут сидеть в таком же
Когда они вышли из кафе, им показалось, что был уже конец ноября, — такие налетели ледяные ветры. Минут десять шли узенькой улочкой с призрачно горевшими тусклыми фонарями и узорчатыми тенями на асфальте от голых деревьев, уже будто охваченных морозом. Они оба молчали, и каждый с неясным волнением думал одновременно о множестве вещей. Женя развивала те же мысли, что и за несколько минут до того — о котёнке, Романе, о встрече и об искусстве. Максим вспоминал странную девушку-автора и то, что Фатин решил издать её текст; он подумал, что Яне не стоит так радоваться, ведь заслуги издательства «НВЛ» сомнительны так же, как и его известность; он думал о неожиданном и тёплом вечере, которого могло и не быть, если бы не текст; затем он думал о Жене — со страхом перед той теплотой, которую чувствовал лишь сильнее, не зная, окажется ли всё миражом. Он думал о современности, о мире с людьми-иллюзиями, личностями-призраками и о реальности, переходящей на качественно иной уровень… «Нет, — твёрдо подумал он, почувствовав внезапную решимость. — Всё же мы, люди, сумеем сохранить веру, любовь, человечность; они не исчезнут». И с этой мыслью он взял Женю за руку.
Низкое серое небо нависало за окнами и как будто давило на Старый гуманитарный корпус всей своей тяжестью. Сдвинутые в сторону жалюзи, бывшие некогда белоснежными, с характерным шуршащим постукиванием колыхались грязно-жёлтыми обрывками на холодном зимнем ветру. Бледный дневной свет ложился на бело-зелёную, будто облитую мутной водой, доску, осторожно касался дальнего конца аудитории, в котором прятались тени, обступая шкафы и железные ящики неизвестного происхождения.
Закончились пары. Если и не у всех, если кто-то и вынужден был ещё, тревожно поглядывая на часы, спешить по длинным коридорам, то среди них невозможно было бы заметить ни Яны, ни Лизы. Обе, прикрыв деревянную дверь, держащуюся на тряпке, замерли без движения, будто бы с окончанием последнего пятничного семинара и их жизненная активность иссякла, и более им некуда было идти. Яна полулежала на парте, положив голову на руки, и из этого положения, как бы снизу, смотрела в сторону, на Лизу, сидевшую на другой парте и беспечно, как пятилетняя девочка, болтавшую ногой.
