Несколько раз Яна порывалась уйти. Она буквально вздрагивала и почти уже делала едва заметное движение, чтобы повернуться, — но каждый раз её будто останавливало что-то. Что-то удерживало её там и не позволяло двинуться с места.
Евгений Облепин уже находился в аудитории, окружённый толпой и невидимый для Яны. Ни одной его книги она не прочла, но, узнав о лекции, твердо решила пойти. Любопытство ли это было, желание ли взглянуть на одного из представителей того мира, частью которого она так хотела стать, несмотря на собственное недовольство им; предчувствие ли, что ей нужно пойти, что она должна — будто бы это для чего-то важно. Яна не знала, она лишь смутно догадывалась, всегда предоставляя интуиции право решать и следуя за ней.
И вдруг зазвучал его голос. Облепин заговорил, мгновенно заставив стихнуть поднявшийся в аудитории гул и шум. Он заговорил негромко, легко и уверенно, точно так же, как и за сто встреч до этого, точно так же, как и на тысяче интервью.
— Я, честно говоря, и не планировал быть писателем, — донеслось до Яны. — Такие вещи, вы знаете, никогда не планируешь заранее. Это просто происходит с тобой, и всё, я имею в виду, в одно утро ты просыпаешься вдруг, и чувствуешь, что в чём-то подвох. Ты будто бы встал не то чтобы с неправильной ноги, ты вообще встал не на ноги — ты проснулся и зашагал на ушах, или на руках, и вокруг мир не такой, как прежде. И так ты ходишь часами, не понимая, что же с тобой, меришь температуру… вы знаете, я до сих пор это помню: полдня я проходил с градусником в руках. Но потом ты вдруг садишься за стол, будто бы и не по своей воле, будто что-то тобой управляет… И начинаешь писать, так до конца и не разобравшись, что это значит, — Облепин помолчал. — Вот я, по правде сказать, до сих пор не разобрался. — В аудитории моментально раздался дружный смех; публика готова была смеяться громко и слаженно, точно что по команде, любому слову, произнесённому Облепиным с определённой интонацией; интонация эта всегда безошибочно ими угадывалась.
Духота усиливалась. Яна стояла, созерцая чьи-то спины различной ширины прямо перед собой: посередине — ярко-красный большой прямоугольник, слева от него — прозрачно-белый, поуже и поменьше, справа — синий, тёмный и похожий скорее на оплывший овал. Вновь захотелось уйти. Облепин стал говорить о своём детстве. Он рассказывал подробно, по-прежнему непринуждённо и весело, и Яне казалось, будто она видит, как он, не придавая этому особого значения, вертит в руках бумажку, или кольцо, или любую другую мелочь, покручивая её в пальцах, посматривая то на неё, то на публику, и всё продолжая говорить. Рассказ о детстве и юности, о бабушке, которая первой, как выяснилось, конечно, лишь много позже, заметила проблески таланта — вернее, лишь склонность, склонность и любовь к чтению, — затянулся, и конца ему не было видно. От душного тепла на Яну нашла сонливость; усталость от прожитого дня смешалась с нестерпимой скукой. Облепин всё говорил и говорил о своей бабушке, о всевозможных профессиях, которыми грезил в детские годы, даже и не представляя, как на самом деле сложится его жизнь, о том, как удивительно она всё-таки сложилась. Яна всё вздрагивала, окутанная своей скукой и нерешительностью, и всё оставалась на месте; ей было уже скучно до тошноты, душно до тошноты и — кроме того — ко всему прибавилась унылая тоска; «встреча с писателем» не в первый уже раз оказалась мероприятием удивительно неинтересным, и этого было жаль.
Наконец Яна, собравшись с силами, повернулась в пол-оборота. Толпа напирала на неё сзади, но расступилась бы охотно, сделай Яна хотя бы один шаг. На одном её месте очутилось бы сразу три любителя поглазеть да послушать, подпихивающих друг друга локтями. Но в тот момент, когда глаза у них уже вспыхнули, а мышцы напряглись, Яна услышала:
— Какой совет вы могли бы дать начинающему писателю или поэту?
Облепин произнёс это быстро и громко, и Яна, замерев, тут же догадалась, что пришло время вопросов и ответов. Часть, в которой приглашенный гость рассказывает о себе, завершилась, и теперь многочисленные бумажки разных цветов и размеров, скомканные, сложенные, скрученные и в форме корабликов, лавиной, волной стекали со всех рядов, с самого верха аудитории, прямо на стол к Облепину. Он получал их, складывал слева от себя, брал любую из них, озвучивал вопрос и затем давал на него ответ.
И первый вопрос прозвучал.
Яна ощутила странную дрожь; вот, для чего ты пришла сюда, говорил голос где-то внутри души, вот, почему осталась; стой же и слушай.
