Блинников вздохнул. Закончилась четвёртая пара. Он мог ехать домой — но вместо этого в каком-то совершенном бессилии Блинников отошёл от окна и сел за парту. Вспышка — и вспомнилось его студенчество, юность, учёба в Университете. Возникла вдруг в воздухе незваная, забытая гостья — Аня, одна из одногруппниц, и она, улыбнувшись, попросила у него тетрадку с конспектами. Блинников отмахнулся, как от насекомого, помотал головой, прогоняя бессмысленное видение. Тут же проявились в воздухе очертания того, что секундой позже оказалось квартирой Блинникова. Он удивился вдруг тихому, пустому сумраку в ней, будто видел впервые. Он вновь покачал головой, подумал о лекции, которую должен был читать на следующий день — для тех, кто не выпускает из рук телефоны. Он вдруг почувствовал, как что-то переполняет его, — любовь, смешанная с беспредельной, неизмеримой тоской — это чувство, уже столь знакомое ему, вдруг полностью захватило Блинникова. Как, как же донести всю его любовь, всю эту силу, все эти бесчисленные, удивительные, ни с чем не сравнимые открытия, которых был уже целый рой, которые кружились перед его мысленным взором — всё то, занесенное им в клетчатые тетради, выделенное ручкой другого цвета, напечатанное на компьютере. Он бессилен перед мыслями, перед цепочками ассоциаций, возникающих у него в мозгу, перед картинами, которые он видит и в которые складывается всё, что он узнал в течение жизни. Как же, как донести это до других, до молодых, до пустых и беззаботных голов, ведь это же возможно! Ведь кому-то удавалось! Но почему, почему всякий раз его охватывает такая бесконтрольная всепоглощающая злоба по отношению к ним, почему даже здороваться с ними трудно? Эти презрение, ненависть — как же собрать всю свою любовь к предмету, чтобы она их затмила собой, чтобы увлекла, чтобы не оставила ни сомнению, ни разочарованию, ни отчаянию, ни презрению места?.. Нет, для него невозможно это… И всё навсегда останется внутри, вся любовь и всё восхищение, а снаружи они вновь и вновь будут оборачиваться злостью, снисхождением и обидой… Что ж, пусть будет так — и нет здесь трагедии. Что ж с того, если он поздно понял, что не был рождён для этого — что он не хочет и не может объяснять свою любовь другим и доносить до них смысл и свет, потому что окутавшая их тьма кажется ему бесконечной и обезоруживает. Что ж, если он не воин, если он может лишь в одиночестве, как жадный пират, рассматривать таинственный блеск своих сокровищ и лишь изредка, нехотя давать остальным взглянуть на них из-за его плеча… Пусть и будет так.
Блинников встал, взял портфель и вышел из аудитории.
Макин прервал зазвучавшие после завершения лекции глупые аплодисменты и зашагал к выходу. У самой двери он столкнулся с одной особенно спешившей студенткой.
— Извините, прошу прощения, я случайно… — повторяла она. При столкновении у неё из рук выпало несколько листков. Макин машинально посмотрел на пол, на них; девушка в ужасе взглянула туда же, заранее зная, что там.
На одном крупно и ярко был нарисован овощ — большой конусовидный хрен с зелёными листиками, с глазами, носом и ртом, в очках и с книгой под мышкой, и надпись сверху: «Хренцен».
Секунду девушка в оцепенении смотрела туда же, куда и Макин, а затем, опомнившись, бросилась собирать выпавшие листки и выбежала из аудитории, не оглядываясь.
Макин спокойно вышел вслед за ней.
«Хренцен, — крутилось у него в голове, — Герцен-Хренцен…», и смеющееся лицо овоща в очках стояло у него перед глазами.
На крыльце у выхода из корпуса Макин вновь заметил Блинникова. Дождь к тому моменту закончился, и почти стемнело. Главное здание призрачно сияло сквозь изморось, в сыром холодном воздухе стоял запах сигарет. Кучки студентов на крыльце курили, дрожа, и обсуждали прошедший день.
— Александр Викторович, — вдруг донёсся до Блинникова тихий и несколько севший голос. Он обернулся — это оказался Макин.
Они пошли по узкой дорожке в сторону метро, оставляя призрак Старого гуманитарного корпуса и сияние Главного здания позади.
— Эти студенты… Они все… Ведь мы были другими, — произнёс Макин, не нуждаясь в ответе и не заботясь о том, поймёт ли его Блинников.
— Не знаю, — мрачно ответил тот, на секунду удивившись, что Макин заговорил с ним. Они преподавали на разных кафедрах, один — лингвист, другой — историк литературы; ни конференции, ни научные поездки никогда не сводили их вместе. Они только знали о существовании друг друга и изредка здоровались.
— Я выходил из аудитории, и у самых дверей… — продолжил Макин и тихо, будто самому себе, рассказал про выпавшие листки.
Блинников со скрываемым интересом и медленно растущим негодованием выслушал его рассказ. После некоторой паузы он сказал:
— Чёрт бы с ними, Михаил Сергеевич, чего ещё от них можно ждать?
— Это нужно менять… Если сами не понимают, то силой; я считаю, если не ставить им ничего выше тройки, они запляшут. Тогда возьмут, может, книгу в руки.
— Я так и делаю: и это не помогает. Поэтому чёрт бы с ними, ведь они, даже если откроют книгу, всё равно ничего выше тройки никогда не заслужат.
