– Можете целиком на меня положиться, – ответил мистер Хупдрайвер, с трудом удержав вильнувший велосипед. – Спешу заверить вас, что очень хочу помочь. Не жалейте меня. По меньшей мере считайте своим верным слугой. (Стыдно, если не умеешь красиво говорить подобные слова.)
– Видите ли, я попала в крайне неловкую ситуацию.
– Если только смогу сделать что-нибудь полезное, буду счастлив.
Возникла пауза. За поворотом, между живой изгородью и дорогой, показалась расцвеченная тысячелистником и таволгой зеленая лужайка, а на ней – упавшее дерево. Мисс Милтон спустилась с велосипеда, прислонила его к камню и присела на ствол.
– Ну вот, здесь можно спокойно поговорить.
– Да, – ожидая продолжения, согласился мистер Хупдрайвер.
Она сидела молча, поставив локоть на колено и подперев кулачком подбородок, и смотрела в одну точку.
– Я решила… начать самостоятельную жизнь.
– Разумеется, – поддержал мистер Хупдрайвер. – Это вполне естественно.
– Я хочу жить своим умом. Хочу понять, что такое жизнь без прикрас. Хочу учиться. Все вокруг торопятся, куда-то мчатся, а мне необходимо время, чтобы подумать.
Мистер Хупдрайвер, пусть и слегка озадаченный, слушал с восхищением. Удивительно, как красиво и гладко она говорила! Впрочем, с таким горлышком и такими губками ничего не стоит так говорить. Он понимал, что недостоин собеседницы, однако старался соответствовать.
– Если вы позволите принудить себя к чему-то, о чем потом будете жалеть, то, конечно, поступите глупо.
– А вы не хотите учиться? – спросила мисс Милтон.
– Вот только сегодня утром обдумывал… – начал он и умолк.
Сосредоточившись на своих переживаниях, она даже не заметила этого.
– Жизнь, которую я веду, просто ужасна. Я кажусь себе пылинкой, попавшей в колесо и не способной вырваться. Я спрашиваю себя: зачем я здесь? Чтобы какое-то время просуществовать? Я задавала этот вопрос и неделю назад, и вчера. Задаю и сегодня. Дни проходят в мелочной суете. Мачеха возит меня по магазинам, люди приходят к нам на чай… В театре появляется новая пьеса, и ее надо посмотреть, чтобы убить время. Или послушать концерт. Или прочитать модный роман. А мир вращается, вращается, и это ужасно. Подобно Иисусу Навину[20] я хочу совершить чудо и остановить это бесконечное вращение до тех пор, пока не постигну истину. Но дома это сделать невозможно.
Мистер Хупдрайвер пригладил усы и заметил задумчиво:
– Так и есть. Мир продолжает вращаться.
Легкий летний ветерок пролетел среди деревьев, поднял в воздух пух одуванчиков и дюжиной отдельных пушинок опустил прямо ему на колено, а как только ветер стих, пушинки безвольно упали в траву: некоторые, чтобы прорасти, а другие – чтобы исчезнуть. Он проводил их долгим взглядом.
– Я не могу вернуться в Сурбитон, – снова заговорила молодая леди в сером.
– Что? – дернув ус, нервно переспросил мистер Хупдрайвер. Заявление прозвучало неожиданно.
– Я хочу писать, – решительно продолжила она. – Писать книги и изменять мир. Творить добро. Вести свободную самостоятельную жизнь и распоряжаться собой. Нет, я не могу вернуться! Я хочу стать журналисткой. Да, мне говорили… но я не знаю никого, кто мог бы мне помочь прямо сейчас. Никого, к кому можно было бы обратиться. Впрочем, есть один человек – учительница из моей школы. Если бы можно было ей написать… Вот только как получить ответ?
Мистер Хупдрайвер слушал с серьезным видом.
– Я не могу больше вас беспокоить. Вы и так рискуете из-за меня…
– Это не в счет, – возразил он. – Напротив, я вдвойне рад.
– До чего любезно с вашей стороны! В Сурбитоне все построено на условностях, а я решила их отвергнуть любой ценой. Там так тесно и душно! Если бы только мне удалось освободиться от всего, что держит и мешает! Я хочу бороться за свое место под солнцем, хочу стать хозяйкой судьбы, построить карьеру, но мачеха категорически против. Сама творит что пожелает, а чтобы совесть не мучила, держит меня в строгости. Если я вернусь сейчас, признав себя побежденной… – Она умолкла, предоставив воображению собеседника дорисовать картину.
– Понимаю, – сказал мистер Хупдрайвер, думая о том, что обязан помочь. В уме он вел сложные арифметические расчеты с пятью фунтами шестью шиллингами двумя пенсами. Из всего услышанного каким-то странным образом он сделал вывод, что Джесси пыталась избежать нежелательного брака, но из скромности умолчала об этом. Его представления о жизни оставались ограниченными.
– Знаете, мистер… я опять забыла вашу фамилию.
Погруженный в размышления, мистер Хупдрайвер ее не услышал.
– Конечно, вернуться в такие условия невозможно, – заключил он задумчиво, причем уши его покраснели, а щеки запылали.
– Но как же все-таки ваша фамилия?
– Фамилия! – очнулся мистер Хупдрайвер. – Ах… Бенсон, конечно же.
