Не мог не улыбнуться суровый, озабоченный генерал. Вот он, весь великий Джемшид, - свирепый и добродушный, яростный, прямолинейный, меняющийся ежеминутно. Он словно знал о сомнениях Мансурова. Он решительной дланью навел порядок в степи, чтобы... Да, чтобы открыть путь к кочевью, облегчить приезд того, кого он боялся и кого не хотел видеть... Он не желал приезда ненавистного зятя, мужа своей дочери, отца своего внука. Он сделал все, чтобы помешать его приезду, и в то же время с ужасным волнением, любопытством и нетерпением ждал его в своем шатре... Зачем? Для чего?
"Это будет видно", - с холодком в душе думал Мансуров, но вслух спросил у Аббаса Кули:
- А где мюршид сейчас?
- Час тому назад он ускакал, - быстро вмешался кетхуда и, вскочив с места, почтительно поклонился.
- Мазнул, навонял - и в кусты. Что ж вы смотрели, господин кетхуда? У вас что ж, нет распоряжения охранять мою высокую особу посла и парламентера?
Он говорил резко, прямо смотря в лицо пуштуна. Глаза того суетливо бегали.
- У мюршида два десятка отборных калтаманов. А я один здесь воин.
- Друг смотрит в глаза, а вот кто смотрит на ноги, сами догадайтесь. А где Гассан?
Оказывается, Гассан-бардефуруш тоже уехал. Предупредительно, переминаясь с ноги на ногу, извиняющимся тоном кетхуда объяснил:
- Этот Гассан не Гассан. Он - настоящий аллемани. Он здесь живет, в селении. Давно проживает. Сад, имение... У него вид из столицы. Бумага от министра. Примите мое великое уважение, ага. Вы великий воин, украшенный рубцами. Вас уважают за доблесть и правдивое слово все пуштуны, и я поэтому обязан говорить правду, пусть мне отрубят голову на площади. Здесь в провинции много в одеянии афганцев, могулов и бербери есть людей из аллемани. Их много было и раньше. А теперь набежало сюда еще больше. Прячутся степные крысы. Остерегайтесь! И для великого воина достаточно одной предательской стрелы, вылетевшей из-за жалкого куста... Я клянусь стоять с вами, о господин доблести, и ходить всюду с вами, пока вы будете здесь. Вы в моих мыслях, вы перед моими глазами.
Пока они шли к машине, Аббас Кули думал. Уже в машине он наклонился к Мансурову и быстро сказал:
- Там, где лев попадает в западню, лис обходит ее стороной. Товарищ генерал, послушайте меня. Беда будет. У вас, хозяин... дорогой горбан Алексей-ага, один камень в руках на сто ворон.
- Ну, Аббас Кули, вас никто за язык не тянет. Товарищ Алиев, остановите машину.
- Нет. Не останавливай. Я с вами.
- Но только дайте знать вашим удальцам кочакчам, чтобы они держались подальше от кочевья и не попадались мне на глаза.
- Шюд! Исполнено!
- Не хватает, чтобы эскорт состоял из... кочакчей.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Я - вол на мельнице, кружащийся
вокруг жернова беды, израненный плетью
времени, все кружу и кружу.
Н и з а м и
За деньги готов отдать плоть, и
кровь, и самого себя.
А х и к а р
Бросало из стороны в сторону. Фары вырывали из темноты бесчисленные колеи в пыли дорог. Наскакивали с обеих сторон скалы и суковатые деревья, похожие на великанов. А машина надрывалась в реве мотора.
Откинувшись назад, Алексей Иванович перегнулся через спинку сиденья, рукой нащупал воротник чухи задремавшего Аббаса - а он был способен спать в любых обстоятельствах и в любом положении - и резко, даже грубо притянул к себе.
- Что слышно? - спросил Мансуров, стараясь перекричать рев мотора машины, выбиравшейся из какой-то особенно глубокой колеи. - Что вы слышали... черт бы побрал эту скверную колдобину! Что слышно о ней... О дочери вождя?
- О святой пророчице? О Шагаретт?
- Да, о ней.
- Плохо, когда кобылка брыкается.
- Что-что? - Ему показалось, что из-за шума мотора он ослышался.
- По правде говоря, медная голова мужчины лучше золотой головы женщины...
- Что? Говорите громче!
- Святая пророчица? Ох-ох! Во всех кочевьях смятение и недоумение. Говорят, великий мюршид... да не прыгай ты, тарах-турух... язык прикусил... В степи бьют в литавры и барабаны... Одни позорят пророчицу... так требует мюршид... ох, опять ухаб... другие прославляют.
- За что?
- Мюршид кричит: святая больше не святая. Она опозорила себя... жила со своим кяфиром мужем... Опоганила свое священное естество... Народ кричит: долой мюршида-клеветника! Великий мюршид, великий клеветник, паскудник, оговаривает святую...
Машина ревела и рвалась во тьму сквозь облака золотой пыли. На зубах скрипел песок. Алиев отчаянно выворачивал руль. Аббаса с трудом можно было понять. Пуштун, спесивый кетхуда, по-видимому, заснул.
- Что вы говорите? - пытался разобраться в хаосе звуков Мансуров, сдерживая биение сердца. А Аббас выкрикивал что-то неразборчивое, злое:
- Призывал... мюршид, именем пророка... побить ее камнями... Когда она вернулась из Баге Багу... Провела дни в Баге Багу... за это закопать по пояс в яму... устроить бурю камней... побить камнями... Подлый мюршид, гнусный мюршид... Отпустите руку... задушите. Ему не удалось! Не бойтесь!
- Что не удалось? - кричал Мансуров. - Да говорите громче!
