"Сколько у него еще помощников, - думал Мансуров, - и какое у них оружие? Мюршид первостатейный лжец, но про господина Али Алескера... Тут что-то есть. Неужели?.. Неужели Али Алескер перепугался настолько, что решил замести следы. Он еще во время банкета бормотал все: "Я вам помогу. Я немцев ненавижу. Вы потом скажете - Али Алескер благородный человек. Али Алескер ненавидит фашизм. Али Алескер проклинает Гейдара-Гитлера, лжепророка. Али Алескер - друг русских, друг большевиков. Мир содрогнется, а Москва возликует! Доверьтесь Али Алескеру, и в Хорасане даже запаха от немцев не останется! Вот какой Али Алескер!"
А когда они ночью приехали в Баге Багу, он потащил показывать трупы немецких офицеров, сваленные в сарайчике. Он все бормотал: "Считайте! Сколько их! Все они. Это я позвал сюда, в Баге Багу, кочевников-джемшидов. Я предупреждал офицеров, чтобы они не сопротивлялись, а они... Сами виноваты! Отстреливались! И вот... Какой разгром. Сколько мебели пропало, сколько ковров похищено!.."
Он бегал по опустошенным залам и хныкал, оттопыривая свои гранатовые губы и плюясь: "Тьфу! Тьфу!" С омерзением Мансуров видел, что владельца Баге Багу нисколько не взволновало зрелище растерзанных, окровавленных тел тех, кого еще вчера он гостеприимно принимал под своим кровом. Расстроили его убытки и потери, вызванные последствиями стрельбы и пожара, правда быстро потушенного. Он не переставал хныкать и плеваться: "Я говорил им, предупреждал: если налетят джемшиды, не стреляйте! Джемшид добродушен. Убивать лишь тогда, когда ему оказывают сопротивление в бою... И вот... Тьфу-тьфу! Завтра утром поедем вместе в Серахс и на Кешефруд. Надо уговорить немцев добровольно сдаться. Иначе... Меня они не послушают. Вас... Вы дадите им слово офицера... Тогда сдадут оружие. И как миленькие отарой баранов протопают в Мешхед... Тьфу! А... вот... - Тут он стыдливо опустил свои бараньи, блудливо поблескивающие глазки и опять заплевался: Тьфу! С бензоколонки... пожалуйста... тьфу-тьфу... розовотелую... разрешите оставить здесь... Нет-нет... Она ничего не сможет... навредить... Я ее запру... упрячу..." Не желая спорить, Мансуров заговорил насчет законов военного времени в отношении шпионов, но Али Алескер замахал короткими ручками: "Договоримся. Договоримся. Я сам поговорю с русским комендантом", - и поспешил исчезнуть.
Всегда Али Алескер ощущал себя цивилизованным, культурным представителем тысячелетней арийской цивилизации, персом с душой Вольтера и Руссо, но он нисколько не расстроился при виде крови и убийств, организованных, как выяснилось вскоре, им самим.
Уже тогда, ночью, ворочаясь на роскошном двуспальном ложе в избежавших, явно не случайно, джемшидского разгрома апартаментах для высокопоставленных гостей, Мансуров все думал. Алексей Иванович не верил почтенному хозяину Бага Багу. Его начинало тревожить другое. Уж не замыслил ли Али Алескер, проявляя необыкновенное усердие в ликвидации уцелевшей сети фашистской агентуры, операцию в чисто восточном духе, не собирается ли он уже приказать своим людям действовать "сплеча"?
Мансуров вспомнил чьи-то слова: "Мертвые не выбалтывают тайн". Мысль эта лишила его сна, и он долго ходил по мраморной террасе, любуясь бегущей среди облаков луной и подставляя лицо свежему ветру, первому дыханию близящейся хорасанской зимы.
Утром, поскольку воинское соединение не прибыло еще из Мешхеда, а Али Алескер исчез, ни о чем не предупредив, Алексей Иванович решил съездить в кочевье...
- Пить! - простонал мюршид. Судороги прекратились.
Мансуров дал ему напиться из фляжки и смыл с мертвенно-бледного лица песок и грязь. Святой быстро пришел в себя и смог скоро даже сесть в седло. Достаточно мюршиду было прокричать в сторону зарослей: "Эй, Али!" и этот Али, маленький, вертлявый человечек в дервишских куляхе и хирке, привел коня. Мюршид оказался выносливым всадником. Он не отставал от "фордика".
К вечеру они подъехали к окутанным клубами дыма развалинам степного отеля "Регина". Стало сразу понятно, что они опоздали.
Предотвратить неотвратимое невозможно. Знал и твердо верил Алексей Иванович в истину: "У революции есть враг - старый мир. Революция не знает милосердия, искореняя врага, да еще такого, как гитлеризм. Против злых подыми меч, чтобы боялись". Труженик революции должен быть беспощадным, говорил себе Мансуров, но и он содрогнулся при виде зрелища, которое представлял еще недавно роскошный вестибюль отеля, заваленный обгорелыми, обугленными трупами.
