Во-первых, ещё императорами Цао установлено, что для получения статуса малого клана претендующий на это род магов должен включать не менее семи посвящённых. Или одного мастера и трёх посвящённых. Меня и Хироко тут явно не хватит, к тому же я сомневаюсь, что она охотно родит мне аж пятерых. Во-вторых, теми же императорами запрещено совмещение путей: маги не могут владеть землёй и получать с неё доход, не могут заниматься ремёслами, если те не связаны с магией, не могут иметь долю в торговом предприятии, превышающую десять процентов - и, наконец, не могут участвовать в храмовых ритуалах без отречения от своего клана. (Работа люай, кстати, считается ремеслом, не связанным с магией).
Запрет на совмещение путей ныне нарушается часто, но открыто - никогда. Поэтому, будь я главой клана, я бы даже жениться на Хироко не смог. Точнее, я мог заключить с ней брачный союз своей властью главы и наши дети считались бы законными, но вот освятить его в храме - нет. Ну и наконец, клан магов должен жить магией. Зарабатывать ею, развивать... и рисковать при выполнении заданий.
Готов ли я учить своих (не рождённых ещё) детей тому, что знаю? Да, и с радостью.
Готов ли я отправлять их "в поле" для выполнения рискованной работы, чреватой ранами, увечьями и смертью? Нет и нет!
С другой стороны, если кто-то из моих отпрысков искренне пожелает идти этим путём... по своей воле, с открытыми глазами и понимая последствия - а уж что-что, последствия я сумею описать красочно, конец второй жизни мне забыть сложно...
Впрочем, до отпрысков ещё дожить надо.
* * *
За время совместного путешествия я понял, почему Хироко и Рафу нравилась такая кочевая жизнь. Она и мне понравилась.
Может, участь скитальцев, не имеющих ни дома, ни постоянного заработка, ни какой-либо уверенности в завтрашнем дне воистину печальна - этого я на своём опыте не проверял (что к лучшему). Но мы-то не своими босыми ногами грязь месили, а ехали с удобством на недешёвом подрессоренном фургоне. (Всего в караване таких состояло три из девяти, и складывали в них груз наиболее ценный и хрупкий - например, окрашенный шёлк, фарфор, зеркала, поделочный камень и жемчуг, ягоды, от лишней тряски с лёгкостью лопающиеся и утрачивающие товарный вид, кувшины с винами и наливками, свитки и просто качественную тонкую бумагу, меха, гобелены, пряности... всего не перечислишь). В фургоне же, под защитой пропитанного водостойкой краской шёлкового тента, мы и ночевали - даже если останавливались не в поле или лесу. В нём уж точно не было клопов и прочей кусачей пакости, зато имелись мягкие, набитые гусиным пухом тюфяки.
Да что там! Прямо в фургоне даже походный очаг размещался, весьма хитро устроенный и очень лёгкий. Товар же нам с Хироко совсем не мешал: его сложили в "корзинницу", то есть нижнее отделение фургона, тогда как мы с ней жили в верхнем.
Обычно нам составили бы компанию ещё двое-трое путешествующих вместе с караваном (в прошлой поездке, например, моя жена ехала в компании кухарки, личной служанки Рафу и супруги Хидеаки с её почтенной кормилицей). Однако как молодожёнам нам сделали послабление и подселять никого не стали. Поэтому что я, что Хироко поутру частенько зевали... а днём по очереди отправлялись поваляться на постелях и добрать недостающее время сна.
Помимо очевидной причины, тому имелась ещё одна: по меньшей мере две больших черты из ночного времени я с женой уделял скрытному уходу от стоянки, тренировке и не менее скрытному возвращению. Каждый раз - особенно если караван останавливался в городе или селе и требовалось обмануть не только караульных под началом Хидеаки-доно, но и сторожевых псов, и другую домашнюю живность, порой не менее чуткую - эти ночные отлучки становились для Хироко целым приключением... для неё такое ещё не успело стать рутиной. Да и изученное под моим руководством Теневое Скольжение (та самая комбинация Превращения и Смены Облика, кстати, благодаря помощи жены улучшенная) в исполнении Хироко пока что маскировало не так уж надёжно... что добавляло азарта: заметят? Пропустят?
И однажды "приключение" приобрело особую окраску: на лесной полянке, выбранной мной для разминки и спарринга, нам встретился юрэй.
Имел он обличье дряхлого старца, обряженного в дырявые лохмотья. Полупрозрачная зыбкая "плоть" духа различалась лучше боковым зрением, чем прямым, и светилась слабым - бледнее звёздного - свечением. Черты лица юрэя я кое-как разбирал лишь потому, что ночь выдалась облачная, а шёпот звучал так тихо, что Хироко вообще не могла его понять, даже используя Усиление Слуха; я же понимал только два слова из трёх. И понимал, как мне кажется, не столько благодаря Усилению Слуха, сколько ментальным практикам и моему хирватшу.
