– Ты действительно думаешь, что сможешь жить с собой в ладу, если бросишь всех этих людей на произвол судьбы?
– Конечно смогу. И ты сможешь.
Констанс помедлила.
– Я не так убеждена в этом, – прошептала она.
Глубоко внутри какая-то часть ее существа нашла что-то очень соблазнительное в его словах. И это беспокоило девушку больше всего.
– Эти люди ничего для нас не значат, как и те жертвы, о которых ежедневно читаешь в газетах. Мы просто оставим эту плавучую Гоморру и вернемся в Нью-Йорк. Погрузимся в интеллектуальные занятия, философию, поэзию, высокие беседы. Дом номер восемьсот девяносто один по Риверсайд-драйв исключительно хорошо приспособлен для уединения, размышления, отдохновения. – Пендергаст выждал паузу. – И разве не таков был путь твоего первого опекуна, моего дальнего родственника Еноха Ленга? Его преступления куда более чудовищны, чем наш маленький момент эгоизма. И тем не менее ему удавалось вести жизнь, полную физического комфорта и интеллектуального удовлетворения. Долгую, долгую жизнь. – И Пендергаст кивнул, как если бы это был самый убийственный аргумент в его доводах.
– Это правда. Я жила там и видела, как угрызения совести медленно проедают его душевный комфорт, словно черви – гнилое дерево. И в конечном счете так мало осталось от некогда блестящего человека, что почти благословением явилось… – Она умолкла, не в силах больше говорить, но теперь знала, что Пендергасту не убедить ее нигилистической проповедью. – Алоизий, мне все равно, что ты скажешь. Это чудовищно неправильно. Ты всегда помогал другим и посвятил этому всю свою жизнь.
– Вот именно! А что толку? Что это мне дало, кроме разочарований, бессильного сожаления, отчуждения, горьких обид, боли и нареканий? Если бы мне пришлось покинуть ФБР, думаешь, о моем отсутствии кто-нибудь пожалел бы? Отчасти из-за моей некомпетентности единственный мой друг погиб весьма неприятной смертью. Нет, Констанс, я наконец постиг горькую правду. Все эти годы трудился впустую, стараясь спасти то, что в принципе спасти невозможно. Сизифов труд. – С этими словами он опустился в кожаное кресло и взял со стола чашку с чаем.
Констанс смотрела на него в ужасе:
– Это не тот Алоизий Пендергаст, которого я знала. Ты изменился. С тех пор как вернулся из каюты Блэкберна, ты ведешь себя непонятно.
Он отхлебнул глоток и презрительно фыркнул:
– Я расскажу тебе, что произошло. С моих глаз наконец упали шоры. – Спецагент аккуратно поставил чашку на стол и выпрямился в кресле. – Он открыл мне правду.
– «Он»?
– Агозиен. Это воистину необыкновенный предмет, Констанс. Мандала, которая дает человеку возможность прозреть истину. Истину как она есть, истину, лежащую в центре мироздания, чистую, нефальсифицированную. Истину столь мощную, что она ломает слабый ум, но для людей с сильным интеллектом это откровение. Теперь я знаю самого себя, знаю, кто я есть, а главное – чего хочу.
– Разве ты не помнишь, что сказал монах? Агозиен – это зло, инструмент темных сил возмездия, чья цель – очистить мир.
– Да, помню. Довольно туманный набор слов, тебе не кажется? Очистить мир. Я, конечно же, не употреблю его в таких целях. Скорее помещу в библиотеку особняка на Риверсайд-драйв, где смогу провести целую жизнь, созерцая его чудеса. – Пендергаст откинулся на спинку кресла и снова взялся за чашку. – Таким образом, Агозиен отправится вместе со мной в индивидуальное спасательное плавсредство. Так же как и ты – если найдешь мой план привлекательным.
Констанс судорожно сглотнула.
– Время поджимает. Тебе пора что-то решать, Констанс: ты со мной или против меня?
Пендергаст сделал неторопливый глоток, а его светлые глаза спокойно и внимательно смотрели на нее поверх краев чашки.
Ле Сёр посчитал, что лучше всего пойти одному.
Теперь он стоял перед простой металлической дверью каюты капитана Каттера, стараясь расслабить лицевые мускулы и упорядочить дыхание. Более-менее овладев собой, он негромко постучал два раза.
Дверь отворилась так быстро, что Ле Сёр едва не отскочил назад. Еще больше он удивился, увидев капитана в штатской одежде, сером костюме и галстуке. Бывший командор судна стоял в дверях, его холодный взгляд был направлен в лоб Ле Сёра, а невысокая фигура наводила на мысль о граните.
– Капитан Каттер, – начал Ле Сёр, – я пришел как человек, временно исполняющий обязанности капитана этого судна, чтобы… просить вас о помощи.
Каттер продолжал смотреть в ту же точку, и этот взгляд давил, точно палец, приставленный ко лбу.
– Могу я войти?
– Если угодно.
Каттер сделал шаг назад, впуская гостя. Помещение, в котором раньше Ле Сёр не бывал, выглядело спартанским – функциональным, аккуратным и обезличенным. Здесь не было семейных фотографий, морских или навигационных безделушек, никаких характерно мужских аксессуаров вроде коробки для сигар, бара или красных кожаных кресел, которые можно встретить в капитанских каютах.
Каттер не пригласил гостя присесть и остался стоять сам.
– Капитан, – медленно начал Ле Сёр, – насколько вы осведомлены о нынешней ситуации на судне?
