– Я задал вопрос, – подстегнул он, когда девушка не ответила. – Кого из вульгарной, алчной, отвратительной публики на борту этого судна ты считаешь заслуживающим спасения?
И опять Констанс ничего не ответила.
Выждав несколько секунд, Пендергаст усмехнулся:
– Вот видишь? У тебя нет ответа. Потому что его нет вообще.
– Это неправда.
– Правда… неправда… Сама себя морочишь. «Что есть истина?» – саркастически спросил Пилат и не стал дожидаться ответа. С того самого момента, как мы взошли на борт этого судна, ты бунтуешь против скандальной невоздержанности и напыщенного самодовольства богатых и избалованных. Ты отметила ужасающее неравенство между обслуживающими и обслуживаемыми. Твое поведение за обедом в первый вечер, уколы, которыми ты отвечала бестактным филистерам за нашим столом, показали, что ты уже вынесла приговор «Британии». И совершенно справедливо. Так вот, я спрашиваю тебя еще раз: разве не является этот теплоход плавучим памятником человеческой алчности, пошлости и глупости? Разве этот дворец похоти в полной мере не заслуживает разрушения?
И развел руками, как если бы ответ был очевиден.
Констанс взирала на спутника в замешательстве. То, что он говорил, поражало своей горькой правдой. У нее и впрямь вызывали отвращение высокомерный эгоизм и псевдоаристократические замашки большинства пассажиров. И она была шокирована и возмущена бесчеловечными условиями жизни и работы обслуживающего персонала. Многое из того, что говорил ее наставник, задевало в ней чувствительную струну, будоража и укрепляя давние человеконенавистнические настроения.
– Нет, Констанс, – продолжал Пендергаст. – Единственные два человека, достойные спасения, – это мы сами.
Девушка покачала головой:
– Ты имеешь в виду пассажиров. А как насчет экипажа и прислуги? Они просто стараются заработать себе на хлеб. Разве они заслуживают смерти?
Пендергаст нетерпеливо отмахнулся:
– Бессмысленные существа, расходный материал, часть великого океана трудовых ресурсов человечества, волны которого накатывают на земной берег и откатывают подобно прибою, не оставляя следа.
– Ты не можешь так думать. Люди и гуманизм для тебя все. Ты всю жизнь спасал чужие жизни.
– В таком случае я растратил свою жизнь в пустых, бесполезных хлопотах. Единственное, в чем мы всегда сходились с Диогеном, – нет более отвратительной науки, чем антропология. Только представь себе: посвятить всю жизнь изучению своего собрата человека. – Пендергаст взял со стола художественную монографию Брока, полистал ее и протянул Констанс: – Взгляни вот на это.
Констанс бросила взгляд на открытую страницу. Там была представлена черно-белая репродукция живописного полотна: очаровательный ангел, склонившись над озадаченным мужчиной, водил его рукой по странице рукописи.
– «Святой Матфей и ангел». Знаешь эту картину?
Констанс недоуменно посмотрела на него:
– Да, и что?
– Тогда ты знаешь, как мало было на этой Земле изображений более возвышенных. И более прекрасных. Посмотри на выражение напряженного старания на лице Матфея – словно каждое слово Евангелия, которое он пишет, прорывается из самой глубины его сердца. И сравни это с вялой, апатичной манерой помогающего ему ангела: с тем, как наклонена его голова, с жеманным положением ног, с почти скандально чувственным лицом. Взгляни, как пыльная левая нога Матфея отставлена в сторону, почти выбиваясь из плоскости полотна. Неудивительно, что заказчик отказался от картины! Но если ангел кажется изнеженным и женоподобным, достаточно лишь мельком взглянуть на мощь и великолепие этих роскошных крыльев, чтобы вспомнить, что мы находимся в присутствии божественного. – Он помолчал. – Ты знаешь, почему из всех репродукций, представленных в этой монографии, только одна эта черно-белая?
– Нет, не знаю.
– Потому что не существует ни одной цветной фотографии этой картины. Картина была уничтожена. Да, этот блистательный образчик творческого гения погиб и канул в Лету во время Второй мировой войны. А теперь скажи: если бы мне пришлось выбирать между этой картиной и жизнями миллиона бесполезных, невежественных, призрачных людей-однодневок – того самого человечества, которое, по твоим словам, для меня так важно, – что, по-твоему, я обрек бы на гибель в пожаре войны? Погляди хорошенько.
Констанс воззрилась на него, потрясенная:
– Как ты можешь говорить такие гнусные вещи? И что дает тебе право так говорить? Что в тебе самом особенного?
– Моя дорогая Констанс! Не думай ни минуты, что я считаю себя лучше остального сброда. Я точно так же подвержен всем порокам этого грубого животного под названием «человек», как и всякий другой. И одним из этих пороков является своекорыстие, свой личный интерес. Я достоин спасения, потому что желаю, чтобы моя жизнь продолжалась, и потому что мое положение позволяет что-то сделать для этого. Это уже не цветочки: мы мчимся к гибели на предельной скорости. Да и, рассуждая практически, каким образом мог бы я спасти корабль? Как в любой катастрофе, тут каждый за себя.
