Дела пошли настолько хорошо, что через несколько лет мисс Эппл осуществила давнее намерение и кардинально перестроила западное крыло особняка, после чего Сент-Леонардс принял на борт ещё сорок четыре воспитанника. Численность персонала тоже увеличили, и миссис Мейси, наконец, обзавелась помощницей, а впоследствии и душевной подругой, с которой так славно почаёвничать и перемыть косточки остальным, когда все дела переделаны и в духовке подрумяниваются коричные слойки.
Жизнь мистера Бодкина тоже заиграла новыми красками. Взяв на себя командование западным крылом, он удовлетворил свои амбиции, и это пошло ему на пользу. Стычки с мисс Эппл, само собой, не прекратились, но теперь этих двоих всё же можно было назвать соратниками, а не соперниками, отчего Сент-Леонардс только выиграл. Кроме того, их объединяло ещё и совместное противостояние любым инициативам, исходящим от нового попечителя. Согласно уставу, этот статус предоставлял Оливии право выдвигать на общий совет идеи о нововведениях и модернизации, и вот им-то эти двое сопротивлялись так слаженно и яростно, что это превращало их в невероятно сплочённых союзников. Отчасти с этой целью Оливия и ввязывалась в эти бесполезные прения, но всякий раз ей приходилось незаметно щипать себя под столом, чтобы не рассмеяться и не выслушивать потом гневные отповеди.
Что касается доктора Гиллеспи, то его жизнь сложилась совсем не так блестяще, как он того ожидал. Никаких значимых открытий в медицине ему совершить не удалось. Ничем не подтверждённая вера в собственную гениальность сослужила ему недобрую службу, отталкивая даже тех, кто был к нему расположен. Мыкаясь то там, то здесь, он всё же скопил небольшую сумму и уехал сначала во Францию, а после, как намеревался, в Бухарест. Чем уж он там занимался, бог весть, но на родину, в Шотландию, доктор вернулся постаревшим и измученным, а также пристрастившимся к дешёвому бренди и крепкой сливовой настойке. От окончательного падения в пропасть его уберегла сломанная нога некой немолодой и не слишком привлекательной мисс, которой он, следуя данной когда-то клятве, оказал первую помощь. Через полгода после того как судьбоносная нога вернулась к исполнению своих обязанностей, Фрэнсис Гиллеспи принёс ещё одну клятву, тоже при свидетелях, но на сей раз в церкви.
Как ни странно, этот брак оказался в меру счастливым. Новоиспечённая миссис Гиллеспи, дочь сельского врача и сестра городского, женщина волевая, но не нашедшая до сих пор достойной точки приложения своих сил, взялась за дело с умом, и уже через год доктор Фрэнсис Гиллеспи возобновил практику и превратился в убеждённого трезвенника. К супруге он относился с уважением и жизнью своей, в общем-то, был доволен, хотя прежняя вера в собственное могущество покинула его навсегда.
Случившееся с Бекки тоже стало наглядным примером того, как порой велика расплата за ложь. Если поначалу самые впечатлительные дети и посчитали случившееся местью разгневанных духов, то уже к лету не осталось ни одного воспитанника, жалевшего о том, что ночные камлания прекратились. Бекки всё равно считали ловкачкой – шутка ли, всю жизнь морочить взрослых, притворяясь слепой, – а вот Присси Безивуд на время подвергли остракизму. Её непреходящая уверенность в собственном уме и находчивости ещё могли бы снискать уважение, но неизбывная насмешливость и желание властвовать над умами и душами отторгли от неё даже верных сторонников. Присси вступала на долгий и сложный путь взросления, и мисс Эппл ещё не раз предстояло лежать с холодной салфеткой на лбу от её выходок. Впрочем, жизнь оказалась к девочке благосклонна. Спустя полтора десятка лет Забияка Присси превратилась в очаровательную Присциллу Безивуд-Комински, обожаемую супругу польского скульптора и весьма успешную владелицу небольшой галереи в Сохо. Никуда не исчезнувшие острый язычок и пристрастие к эпатажным затеям могли бы ей навредить, но в богемном обществе свои правила, и Присси снискала славу обворожительной нахалки с добрым сердцем и превосходным художественным чутьём.
