– От угрызений совести меня избавьте, мистер Бодкин. Разберитесь с этим как-нибудь сами, – распорядилась директриса и, смягчив резкость тона, призналась: – Не время покидать судно, когда штормит. Я в одиночку наш корабль до порта не доведу. И вообще, я тут поразмыслила и решила, что мальчишкам всё же требуется крепкая рука, а вы, надо признать, неплохо с ними справляетесь. Хотя, конечно, некоторые ваши вздорные идеи…
…Этих двоих связывала теперь общая цель, однако никак не общность методов её достижения, что ожидаемо вызвало новые препирательства и разногласия.
Перепалку мисс Эппл со старшим воспитателем прервал визит мисс Лавендер. Она появилась на пороге кабинета с таким решительным видом, что мистер Бодкин поспешил удалиться.
– Я на это согласия не дам, слышите?! – энергично заявила ему в спину мисс Эппл, ставя точку в разгоревшемся споре. – Дети должны спать под крышей, а эти ваши кемпинги, или как вы их там называете, сплошное варварство. Готовить еду на костре, спать в палатках… Может, ещё научить их стрелять из лука и ловить на ужин белок? Строить хижины из веток, карабкаться по деревьям, бить в тамтамы?
Мистер Бодкин вышел, пряча улыбку, а мисс Эппл перевела дух и напустилась уже на мисс Лавендер:
– У вас что, опять кто-то захворал? – поинтересовалась она так саркастично, как только могла. – Что с вашей тётушкой на этот раз? Ящур, куриная слепота, родильная горячка?
– У меня нет тётушки, мисс Эппл. Ни единой. Я пришла сказать, что была нечестна с вами. На самом деле я замужем, и муж мой серьёзно болен. Я обманула вас, мисс Эппл, но иначе вы не взяли бы меня в Сент-Леонардс, а мне так сильно нужна была эта работа… Разумеется, это не оправдание.
– Да уж, разумеется, – подтвердила директриса, устало вздохнув.
Пока она слушала историю Эвелин Лавендер, время от времени восклицая «О чём вы думали вообще?» и «Где была ваша мать? Как она такое допустила?», Оливию у кушетки спящей Бекки сменила заплаканная миссис Мейси, а доктор Гиллеспи, ни с кем не попрощавшись, покинул Сент-Леонардс, унося в потёртом саквояже злополучную тетрадь и немногочисленные пожитки, а в сердце горечь очередной неудачи.
Ему вдруг стал ненавистен Лондон и всё, из чего состояла его жизнь в этом городе. Вечная мышиная возня, вечная гонка – соперничество в университете, конкуренция в госпитале, льстивые улыбки вместо правдивых слов. Дешёвые меблирашки без намёка на домашний уют, скверная пища, вездесущий запах тушёной капусты. Барахтанье среди изнурительных дежурств и не менее изнурительных мечтаний вырваться из этого чёртова водяного колеса, в котором он вертелся мокрой обезумевшей крысой.
Расталкивая прохожих, не различая их проклятий в уличном гвалте, Фрэнсис Гиллеспи, подняв воротник пальто, мчался по людной Кловберри-роуд, убегая от самого себя и не догадываясь ещё, что бегство это обречено на поражение. Путь его лежал на вокзал Кингс-Кросс, и в этот же день поезд унёс его на северо-восток, в шотландские предгорья, где воздух свеж и целителен, а прерывистая гряда поросших соснами вершин баюкает сердце, будто ласковый оклик матери.
Ввиду всех событий, постигших Сент-Леонардс этим утром, воспитанникам позволили пропустить школу и отменили для них все занятия, и те, вдохновлённые таким неожиданным подарком судьбы, затеяли игры на лужайке перед домом. Через раскрытые окна в бальную залу, где проходила репетиция спектакля, проникали их выкрики и шумные споры, но юные артисты в большинстве своём стойко противостояли соблазну. Одна лишь Эмили всё время отвлекалась и, встав у окна, с завистью глядела на подружек, играющих в падающий мост.
Филиппа Оливия нашла в углу, где он, сидя на низкой скамеечке, терпеливо повторял с Джимми Томкинсом слова его роли. Благоухающий мылом и карболкой, брат выглядел усталым, осунувшимся, но ничуть не сломленным, и глаза его возмущённо сверкали, когда Джимми раз за разом делал ошибку в одном и том же месте. Наконец, он отпустил мальчика, взяв с него обещание прилежнее выучить роль, и Оливия тут же уселась рядом, касаясь Филиппа плечом и с облегчением чувствуя, как мир вокруг вновь обретает устойчивость и цельность. Она протянула брату булавку, которую забрала у леди Аннабель Сью Таунсенд-Ричмонд, и он бережно взял её, скрыв в ладони от посторонних глаз.
В зеркальном простенке с отпечатками детских ладошек близнецы отражались целиком. Оба с одинаково непроницаемым видом смотрели друг на друга, а потом, не сговариваясь, одновременно произнесли:
– У меня есть для тебя сногсшибательная новость, Филипп!
– Мне надо кое-что тебе сказать, Олив, но тебе это вряд ли…
Лица близнецов в зеркальной рамке исказила одинаковая усмешка.
– Ты первый.
– Нет, ты.
Понизив голос до шёпота, Оливия призналась:
– У меня больше нет дедушкиного изумруда20, Филипп. Этот камень, учитывая его историю, должен был послужить благой цели. Зато теперь я не приютский секретарь, а солидная дама-патронесса, – и она высокомерно вскинула подбородок и надула щёки. – Неплохая карьера за три дня, как думаешь?
