– Значит, ты не будешь моим спонсором, – вздохнул Филипп. – Я решил снова попробовать, Олив, – пояснил он, видя недоумение сестры. – Знаешь, сидя в подвале, я многое обдумал. Время там тянулось бесконечно: я то засыпал, то просыпался, то стучал в потолок, а после падал на соломенный тюфяк…И в какой-то момент пришло осознание, что я могу никогда не выйти наружу. Не увидеть больше тебя, Грейс, тётушку Розмари, малышку Полли, дядю Себастьяна.
– Ох, прекрати! – Оливию передёрнуло.
– Прости. – Филипп сжал её ладонь и продолжил: – И тогда я пообещал себе, что если останусь живым, то больше не стану жить без цели. Не стану тратить драгоценные дни зря, понимаешь? Не стану откладывать жизнь на потом, как делал это раньше. И… В общем, я решил, что продолжу писать и ставить пьесы, так-то вот. Ты, верно, скажешь, что это пустое, никчёмное занятие, что, получив ещё один шанс, жизнью можно распорядиться намного лучше, правильнее. Например, стать доктором, или, не знаю… Возводить дома, в которых будут жить люди, печь хлеб, рождать детей. В общем, делать что-то для всеобщего блага, а не претворять в жизнь выдумки, которые испаряются, как только опустится занавес. Что скажешь, Олив? – спросил он, хмурясь. – По-твоему, я сошёл с ума? Ведь я уже пробовал, и меня постигла неудача. Глупо, наверное, после такого оглушительного…
– И вовсе не глупо. Начать всё заново – для этого требуется изрядное мужество, и у тебя оно есть, не сомневайся. И не было никакого провала, пьеса имела успех. А что до всеобщего блага и выдумок… Всеобщее благо, как говорит мисс Эппл, недостижимо, и я, пожалуй, с ней соглашусь. А выдумки порой способны дать нам передышку. Наполнить нас чем-то новым или же дать разуму и сердцу покой. Мир нуждается не только в хлебе и тёплых жилищах; нашим глазам и душам нужны красивые вещи. И вдохновляющие выдумки тоже, ведь реальность бывает сурова.
– Ты говоришь точь-в-точь, как мисс Эппл, – чуть насмешливо заметил Филипп.
– Ну, мне немножко хотелось бы быть на неё похожей. Наверное. Когда-нибудь потом, когда я наберусь жизненного опыта и обзаведусь седым пучком. Тогда я буду высоко-высоко задирать одну бровь и строго так на всех поглядывать, – она попыталась изобразить умудрённую годами пожилую леди, но не выдержала и рассмеялась.
Близнецы хохотали: Оливия ребячливо, звонко, простуженный Филипп хрипловато вторил ей, и оба разошлись ещё больше, когда к ним присоединился Энди Купер, верный своей манере незаметно подкрадываться из-за спины. Непривычные для себя звуки он повторял старательно, с завидным усердием, будто трудился над важным заданием, и его отмытая дочиста мордашка представляла комичное зрелище. Это был ещё не смех, но нечто очень похожее на него и внушающее надежду, что когда-нибудь Энди сумеет разрушить заклятье, сковавшее его рассудок.
– Кстати, маленький совет, – отсмеявшись, сказала Оливия. – На твоём месте я бы отдала роль Чудовища Присси, а Чародея – Бекки Дарлоу, как только она окрепнет. А из Эмили выйдет прекрасная белокурая дева в беде.
– Ты думаешь, Бекки справится? – с сомнением протянул Филипп.
– Поверь, этот ребёнок тебя удивит, – пообещала Оливия и, услышав деликатное покашливание, обернулась.
Опираясь на трость, позади близнецов стояла мисс Эппл.
– Привезли новую пишущую машинку, мисс Адамсон. Она уже в моём кабинете, на прежнем месте.
– О… В самом деле? – только и смогла произнести Оливия.
– Ну, я так и знала, что вы обрадуетесь, – сухо сообщила директриса, стараясь не рассмеяться. – Вынуждена напомнить, мисс Адамсон, что в данный момент вы всё ещё секретарь и всё ещё получаете жалованье. Нужно напечатать уйму писем, а также описи изъятия вещественных доказательств для вашего друга из полиции, а ещё составить реестры и подать в газету объявление. Жду вас у меня в кабинете через десять минут, и постарайтесь не задерживаться.
Она ушла, постукивая тростью, а за окнами приюта проплыл ярко-синий воздушный змей, детище мистера Бодкина и его подмастерьев. Он парил на уровне второго этажа и в медленном танце поднимался ввысь к облакам, бегущим над задравшими головы воспитанниками Сент-Леонардса, над Ист-Эндом, над Лондоном, над всем миром, в котором находится место и печалям, и радостям, и потерям, и обретению счастья.
Прибывший с официальным визитом старший инспектор Тревишем, придерживая шляпу, долго следил за его полётом, а после, войдя в холл и увидев на лестнице мисс Данбар в нарядном выходном платье с тугим пояском, в смущении застыл на пороге.
В сонме танцующих пылинок, вся осиянная светом, к нему спускалась ожившая Фьяметта, и старший инспектор замер, словно зачарованный Мерлин, не замечая, как из раскрытого портфеля осенними листьями сыпятся бланки допросов.
