Все вы знаете, что наш приют всегда оказывал помощь нуждающимся вне учёта конфессий. Слияние же с католической школой чревато для нас отходом от внутренних правил и переходом к более институциональному подходу. Но самое страшное… И даже, без всяких преувеличений, гибельное – это изменение статуса Сент-Леонардса. Объединение с католическим орденом сестёр Благодати или с Обществом Патриджа разрушит всё, чего мы с вами добились за эти годы. Дом – наш дом, друзья! – и мисс Эппл поочерёдно взглянула на каждого из присутствующих: – Дом, в котором с момента основания нашли приют десятки детей – после слияния больше не будет прежним.
Те дети, чьи родители не работали на гончарной фабрике, отправятся в другие приюты. Для Мышек мечты о Чорливудском колледже так и останутся мечтами. Многие из наших воспитанников лишатся не только места в Сент-Леонардсе, но и Родины. Общество Патриджа отправит их в колонии, и нам останется только гадать об их дальнейшей судьбе. Я предлагаю в первую очередь подумать именно об этом, друзья. Я хочу, чтобы каждый из вас заглянул в своё сердце и спросил себя: готов ли он равнодушно смотреть, как рушится дело нашей жизни? Рушится всё то, ради чего мы с вами каждый день трудимся? Готовы ли мы позволить отнять у наших подопечных шанс на лучшую долю?
Каждым произнесённым словом мисс Эппл стремилась достучаться до тех, кто находился сейчас в столовой приюта. Она хотела усовестить их, воззвать к их лучшим человеческим чувствам, но истинное беспокойство увидела лишь в глазах младшей гувернантки и, пожалуй, мисс Лавендер. Чем уж оно было продиктовано: страхом за себя или опасениями за судьбы детей, мисс Эппл гадать не стала. Главным тут являлось то, что у неё были союзники. Было, на кого опереться в борьбе с этим бездушным, как она считала, бюрократическим Левиафаном – Советом графства, где одним росчерком пера могли лишить сотни детей возможности обрести лучшее будущее.
И надежда, для которой в светильнике мисс Эппл никогда не заканчивалось масло, возгорелась вновь. Не двигаясь с места, но ощущая, как ветер свистит в ушах, будто она мчится во весь опор к преграде, чтобы оставить её далеко позади, мисс Эппл перешла к тому, ради чего и затевалось собрание.
Развязав тесёмки на папке, она вынула из неё лист бумаги, на котором виднелась печать Сент-Леонардса. Держа его перед собой, мисс Эппл роняла слова весомо и чётко:
– Перед вами, коллеги, бланк несогласия с решением комитета. Повторюсь, решение это ещё не принято, и наша с вами задача – предвосхитить события. Дать комитету понять, что мы не будем равнодушно смотреть на то, как губят наше общее дело. Ради сохранения автономии Сент-Леонардса. Ради наших воспитанников. Ради их будущего.
– Что нужно сделать, мисс Эппл, дорогуша? Вы уж прямо скажите, а за нами дело не станет, – младшая гувернантка отреагировала одной из первых, и директриса кивнула ей с искренней признательностью.
– Благодарю, мисс Гриммет. Я всегда знала, что в трудной ситуации на вас можно положиться.
И мисс Эппл принялась объяснять и ей, и остальным, как правильно заполнить и подписать бланки, которые она печатала всю ночь до самого утра. Окрылённая надеждой, она и помыслить не могла, что среди тех, кто с таким вниманием слушал её хорошо подготовленную речь, уже проросли семена неповиновения.
Пока мисс Эппл держала пламенную речь в столовой, доктор Фрэнсис Гиллеспи тихо, на цыпочках, вошёл в её кабинет и прикрыл за собой дверь. Потрёпанное верблюжье пальто он небрежно повесил на спинку стула, саквояж, из которого выглядывала свёрнутая в рулон газета, поставил на сиденье.
Не мешкая, доктор Гиллеспи приступил к делу. Картонные папки, лежащие на столе, он пролистал мельком. Бортовой журнал вовсе не удостоился его внимания, как и содержимое плоской коробки со счетами, листками с утверждённым меню и перепиской директрисы с заказчиками. Нет, то, что он искал, вряд ли находилось на виду, если вообще было здесь, в кабинете. Только вот… если не здесь, то где она может быть? Не сама же собой она исчезла, чёрт побери! В его комнате её не было, запирающийся на ключ шкафчик в больнице Святого Варфоломея был пуст. И до чего обидно, что он лишь один-единственный раз проявил небрежность, оставив её здесь! Как, ну как это могло случиться с ним, всегда таким осторожным?!
Это из-за Беатрис, ответил он сам себе. Это из-за неё он превратился в рассеянного параноика, что не спит по ночам и скупает у мальчишек-газетчиков все бульварные листки, которые изрыгают типографии этого грязного и шумного города. Вспомнив недавний заголовок «Дочь фармацевтического магната обручена с подающим надежды молодым учёным из Филадельфии! После свадьбы молодожёны собираются в кругосветное путешествие!», он чуть не застонал от тихого бешенства – чувства, ставшего почти привычным с того дня, как Беатрис сообщила ему о расторжении помолвки.
