Опять приходил Димка Воробьев, монтер здешнего узла связи. И по работе он свой человек, да и так свой, ильинский. Чего его бояться? Не съест. Посидит за столом, где заполняют бланки, за перегородку не ступит — точно запретная черта для него. Говорит мало, то черкает что-нибудь пером, то книжку притащит с собой, читает: видимо, ему доставляет удовольствие просто побыть рядом с ней в неслужебное время. Как из армии пришел, так и устроился монтером. Смирный парень, уважливый, и собой, в общем-то, неплох, голубоглазый, чуточку курчавый, только очень уж не к месту вмятинка на самом кончике носа. Тоже зря время ведет, зря вздыхает. Сегодня хотела сказать ему об этом, да как скажешь, если он сам-то ни словом не обмолвится. Чего стережет, чего выжидает, робкая душа? Тут такая сумятица на сердце, такое пришло в голову, что ни на кого бы глаза не глядели, а он торчит и час и другой. Осмелится что-нибудь сказать, так все невпопад, все по пустякам.
И вот теперь, в полночь, когда выпроводила Димку и заперла дверь, Татьяна достала из сумки письма Сергея, которые он присылал ей с флота. До единого сохранила. Стала читать заново от строчки до строчки, в последний раз согреваясь их давним теплом: решила вернуть Сергею. И сейчас он присылает письма, но что тешить себя напрасным ожиданием? Мало ли в городе-то соблазну? Уж раз уехал, значит, прощай.
Поскорей бы дождаться утра. С досадой глянула на большие настенные часы с ленивым маятником, лучше бы висели на их месте проворные ходики. Стало прохладно, хотя Татьяна была в валенках и накинутом на плечи пальто. Подтопила печь-голландку, обитую железом. Когда взялся огонь, вдруг возникла мысль сжечь письма. Она долго держала их плотной пачкой перед открытой дверцей чела, не решаясь сделать последнее движение. Бросила и зажмурилась, не желая видеть, как безжалостный огонь съедает дорогие для нее листки бумаги, а когда открыла глаза, красной фольгой коробились от жара истлевшие письма. Ее взяло запоздалое раскаяние, зачарованно смотрела на огонь, как будто совершила что-то святотатственное.
Вернулась к столу и, покусывая губы, начала строчить пером по бумаге: письмо не удавалось, несколько раз рвала листки и бросала их в печку.
Утром на почту прибежала ее напарница по работу бойконькая, черноватая Алька Веселова, занимавшаяся отправкой корреспонденции. Увидев на своем столе запечатанный конверт, она повертела его в руках и сказала не без зависти:
— Еще одно послание накатала. А переписываться, наверно, очень интересно? Я вот ни с кем не переписывалась, хоть бы мой Славка куда-нибудь уехал.
— Глупая ты!
— А что? На бумаге-то можно посмелей про любовь признаться.
— Нет уж, лучше вместе быть, чем письма гонять друг другу, — посетовала Татьяна.
— Ты чем-то расстроена?
— Да так… Спать хочется, — не созналась Татьяна.
Выйдя на улицу, повторила про себя: «Глупая ты, Алька!» Ей вдруг подумалось, что письмо Сергею получилось каким-то резким, с нотками раздражительности; еще не поздно было забрать его, пока не отправлено. Упрямо прибавила шагу, чтобы не повернуть обратно.
А в это самое время Сергей подумывал взять отпуск, но решил повременить хотя бы до весны, потому что зимой в деревне дни уйдут попусту.
Как-то, придя с работы, он обнаружил среди почты на столе вахтера письмо от Татьяны. Сначала прочитал на ходу, бегло, как если бы через минуту у него должны были отобрать этот листок из ученической тетради, потом, уже сидя на своей кровати, стал вникать в слова: «…Сейчас у меня ночное дежурство, сижу на почте. Настроение скверное. Тоже хотела куда-нибудь уехать, но как оставить одну маму? Она говорит, с председателей ее скоро снимут, потому что наш «Красный восход» хотят объединять с «Ударником».
Ты, наверно, забыл, что мне двадцать четыре года, не могу я бесконечно ждать тебя, жить только письмами. Еще когда ты собирался в город, я предчувствовала, что это кончится плохо. В общем, нескладно у нас получается. Извини, что такие мысли лезут в голову. Будь счастлив!..»
— Ты смотри, как аккуратно адресок-то вывела! — насмешливо причмокнул, взяв с постели конверт, новый жилец, сонливый толстяк Слепенько, занимавший койку Левы Артемова. Тот не зря ходил по вечерам на литзанятия — взяли сотрудником в молодежную газету.
Сергей даже не взглянул на своего соседа, потупленно сидел на постели, оглушенный, не веривший до конца тетрадному листку. «Еще когда ты собирался в город, я предчувствовала, что это кончится плохо». Что же произошло? Снова перечитывал строчку за строчкой, стараясь угадать оставшееся за ними. Она, конечно, права: сколько же можно переписываться? Жилья ему не дадут по крайней мере, пока он холост.
— Чего вздыхаешь? Любовь дала трещину? — не оставлял в покое Слепенько. — Три к носу — все пройдет.
— Ты бы лучше помолчал, обойдусь без твоих советов, — зло оборвал его Сергей.
— Могу и помолчать. — Подоткнув под подушку кулаки, Слепенько отвернулся к стене. — Подумаешь, распсиховался из-за какой-то ерунды!
— Замолчи!
