Рита принесла чай, попросила говорить потише, мол, надо укладывать спать дочку. Сергей от чая отказался, засобирался в общежитие. В прихожей долго извинялся перед хозяйкой:
— Вы, Рита, меня не ругайте, что накурил я у вас, и вообще, может, некстати пожаловал. Вот, наверно, думаете, землячок у Виктора сыскался, должно быть, непутевый какой-нибудь. Поперебрал я немного…
— Ну что вы! Напрасное беспокойство, — деликатно улыбнулась Рита, подавая свою мягкую ладонь.
— Не унывай, все образуется, — еще раз покровительственно подбодрил Виктор.
На улице вьюжило, беспокойно метался свет фонарей; в снежной сумети проплывали машины с включенными фарами. «Ты, наверное, забыл, что мне двадцать четыре года, не могу я весь век ждать тебя», — повторил про себя Сергей и потрогал в кармане полупальто письмо — снова обожгла ревнивая мысль: «Неужели кто-то перебежал мне дорожку? Эх, Татьяна, Татьяна! Нет, надо что-то предпринимать. Сначала напишу ей — все, как есть, выложу…»
Утром, пока Слепенько всхрапывал, Сергей принялся за письмо. И в голове был сумбур, и на бумаге получалась путаница. Мешало сознание того, что от писем теперь толку не будет. «Надо совсем рубить швартовы, немедленно ехать домой, — размышлял он. — Морошкин — инженер, Ленька с Минькой Назаровым на офицеров выучатся, Толька Ступнев — в техникуме, а я что теряю в городе? Вот эту койку в общежитии — и всего. На них глядя, погнался за хорошей жизнью».
Помедлив несколько минут, он вырвал из тетради чистый листок и решительно начал писать:
«И.о. начальника СМУ-7 тов. Морошкину В. И. от Карпухина С. А. Заявление. Прошу уволить меня с работы по собственному желанию…»
Зарево, стоявшее над городом, заходило то слева, то справа вагона, постепенно сжимаясь, затушевываясь в ночи, пока не отстало совсем. По снегу, по голым березам и осинам плыл желтый свет вагонных окон, мелькали тихие станции, зеленые огни светофоров и зыбкие — далеких деревень. Временами все это пропадало, и в темноте, прижимавшейся к стеклам, Сергей видел, как в зеркале, свое неподвижное лицо, словно бы сам себя оценивал со стороны, мучаясь каким-то неразрешимым вопросом. Народу в вагоне было мало, можно бы спать по примеру других пассажиров, но он продолжал бодрствовать, облокотившись на столик, забывчиво смотрел в колышущийся за окном сумрак, кое-где разорванный огнями. В голову начинали приходить мысли о том, что там, где мелькают огни, — тепло и радости семейной жизни и что ему тоже пора бы стать на якорь. Где-то среди множества этих робких деревенских огней затерялись и шумилинские; хотелось поскорей причалить к ним, поезд казался едва ли не самым медленным.
Он выходил в тамбур покурить, прижимался лбом к холодному дверному стеклу и опять в упор встречался с собственным испытующим взглядом, ерошил пятерней стриженные под полубокс русые волосы.
Наверное, его нежданное возвращение огорчит родителей. Кое-кто позлословит, дескать, не каждого город-то принимает. Так повелось считать, что, если остался в деревне, значит, — неудачник. Пусть так считают. Он не из тех, кто, добившись получения паспорта, стыдится вернуться на родину, а порой и своего происхождения.
Он подбадривал себя, но сомнения не оставляли его, напротив, чем дальше уходил поезд, тем больше они усиливались. Правильно ли поступил он? Может быть, следовало взять только отпуск? Нет, отпуском дело не поправишь. Поскорей бы проходила ночь; утром он сойдет с поезда на своей станции, сойдет, как ему казалось, с чувством освобождения, как будто вовремя преодолел какой-то главный искус жизни.
Подхватило, понесло! Всполошенно забренчали глухари на хомуте, забарабанили в передок комья снега из-под копыт, ильинские избы точно сорвались с мест и покатились навстречу. Трепещут вплетенные в гриву алые ленты, сверкает на солнце начищенная сбруя, ее принес старик Соборнов, говорит, берег для какого-нибудь особого случая. Дескать, в такой сбруе только венчаться ездили. Конь добрый, выездной, ретиво всхрапывает на ходу, играючи несет легкие санки. Прогретый за день воздух по-весеннему бередлив, щекочет грудь; в душе нарастает нетерпеливый восторг, так что хочется соскочить с санок и самому бежать, не отставая от лошади.
Вот и расписались, стали мужем и женой по закону; Укрыв ноги тулупом, Сергей с Татьяной сидели на мягком сене, подкинутом в санки: он бережливо обнимал ее, пожимая холодные пальцы, она с ответной отзывчивостью вскидывала на него сияющие карие глаза, лицо ее, свежо разрумянившееся, обрамленное белым шерстяным платком, никогда не было так красиво. Вспомнилось Сергею, как шутник Осип Репей предлагал ему свои услуги в сватовстве: не потребовались сваты, сами с Татьяной назначили день — и прямым ходом в сельсовет.
Полсела собралось посмотреть на них, всем было любопытно, потому что шумилинская председательница выдает дочь замуж. Пять кошевок, запряженных лучшими лошадьми, какие остались в колхозе, выстроились одна за другой — настоящий поезд, давно не бывало такого.
