— Мы не набиваемся: кому охота ходить к вам в такую даль на работу. Посмотри-ка, сколько в селе народу по разным конторам пристроилось — лишь бы от колхозу откачнуться, — напрямоту отрезала Антонина Соборнова.
— Правильно, нам так сподручней: меньше народу — больше порядку. Привыкли друг к другу.
— В лавку небось бегаете в село.
— Она не колхозная…
Охапкин побарабанил по графину мундштуком, призывая к спокойствию:
— Что за балаган! Кто хочет высказаться?
Недовольно насупив брови, обвел взглядом зал, словно примечал самых горластых, которые сбивают с толку все собрание. Мужик — кряж, подбородок сравнялся с шеей, лицо краснее скатерти, тяжело придавил стол ручищами. Подражая районному начальству, он носил бурки и необъятной ширины галифе, которые могли и постороннему человеку безошибочно подсказать, что перед ним председатель, потому что такой фигуре ни в какой иной должности вроде бы и находиться невозможно. Рядом с ним Сергеева теща, Наталья Леонидовна, выглядела скромно, она уже знала, что кончился ее председательский срок, и сидела спокойно, по-домашнему накинув на плечи шаль.
Она ничем не отличалась от рядовых шумилинских колхозниц, с трудом руководила и небольшим-то хозяйством, а об укрупненном не могло быть и речи. Главным грамотеем в «Красном восходе» оставался Тихон Фомич Пичугин, которого, казалось, никакая сила не способна выкурить из конторы. Однако сейчас угроза была неотвратимой: если бы даже и выбрали его в новое правление, не смог бы ходить за такие версты на работу. Сознавая это, он накануне собрания настраивал баб не соглашаться на объединение, дескать, сулит оно одни невыгоды. Сам Тихон Фомич не подавал голосу, его и в президиум не избрали, сидел неприметно, морщил лимонно-желтый лоб, взглядывал поверх очков на сцену. Никто его не увольнял, не снимал с должности счетовода — сама жизнь отшатнула в сторону.
Слова попросил местный краснобай Афанасий Велобоков, один из тех мужиков, которые дружны с газетой и считают себя среди односельчан чуть ли не интеллигентами. Этот с места выкрикивать не станет — степенно взошел на трибуну, согнулся над ней, вытянув вперед длинные руки.
— Граждане! Сколько я помню колхозные собрания, всегда у нас мало согласия, любое новшество мы ставим под сумление. Ежели вникнуть, товарищ Коротков своевременно заостряет вопрос. Хочу привести один пример — вот тут пишут. — Потряс в воздухе газетой как неопровержимым документом. — «Полтора года, прошедшие после укрупнения колхоза «Мир», дали положительные результаты. В настоящее время колхоз имеет три автомашины, собственный трактор, гидроэлектростанцию мощностью сорок кэвэтэ… Посевная площадь составляет полторы тысячи гектаров». Тут у меня все подчеркнуто карандашом — это в Воронежской области. А мы что имеем? В одном колхозе триста гектаров, в другом — четыреста. — Белобоков воздел кверху скрюченный палец, многозначительно выпятил толстую губу, как бы давая время на раздумье.
— Сравнил Воронежскую область и нашу! Там, говорят, оглоблю воткни — дерево вырастет.
— Хватит цифры-то читать, забрался, как на амвон.
— Кстати, граждане-товарищи, пора и нам подумать об электричестве. Когда объединимся, можно поставить плотину на Песоме. В общем, я высказываюсь за предложение райкома. Мы люди маленькие, там, наверху, виднее, что делать. — Белобоков ткнул пальцем воздух, удовлетворенно покеркал, прежде чем сойти со сцены.
С места вскочила Васильевна — савинская бригадирка, баба дородная, крикливая, из тех, которые всегда найдут повод повозмущаться. Заговорила по подсказке Тихона Фомича:
— Я не умею, как Белобоков, с газетками да бумажками, а откровенно скажу: мы, савинские, против объединения. Был наш Лопатин председателем — правление находилось в Савине, при Корепановой оно стало в Шумилине, теперь уж в Ильинском будет. От нас до села шесть километров: ну-ка, если что спохватишься?! Сейчас водополь начнется, хоть на лодке плыви. Афанасий говорит, дескать, река будет общая. У нас по реке-то какие покосы! А у ильинских — шиш, важную весну к нам с протянутой рукой, сена просят, иначе коровы падают. Пригонят они свое стадо на Песому — все луга потравят и косить начнут на наших пожнях. Вот помяните!
— Да ведь дело общее, — перебил Коротков.
— Не только колхозным и своим коровам сена подавай, — добавила Лизавета Ступнева.
И снова взялось, затрещало со всех сторон, точно горсть соли бросили в огонь.
— Рекой загордились! Век жили без нее и проживем.
— Присоединись к ним, оне и будут помыкать.
— У которых мужики в мэтээсе работают, им трудодней не надо.
— Что толку-то в нынешних трудоднях…
Напрасно Охапкин стучал мундштуком по графину.
Не скоро уймешь болтливых баб. И вдруг из коридора, где было дымно от курева, донесся спокойный иронический голос:
— Напрасно шумим. Хуже того не будет.
