Все повернули головы к двери, спорщики осеклись, как будто только этих слов и не хватало, чтобы образумиться. Охапкин побагровел, метнул беспокойный взгляд на секретаря: как тот отреагировал? Реплику, смутившую собрание, бросил Трофим Губарев, один из немногих ильинских мужиков, оставшихся в колхозе. Выступать он не будет, а поддеть словцом может. «Чертова оглобля! Молчал, молчал, да и ляпнул, — вознегодовал Охапкин. — Тянули тебя за язык-то!» У себя в конторе он и кулаком бы грохнул по столу, сейчас надо было закусить удила, но все же пригрозил Губареву:
— Ты бы, Трофим, не швырялся словами: за такую пропаганду и под закон можно угодить, так сказать.
— Рот мне не затыкай.
— Да он не иначе как пьяный!
— Ловко! С больной головы на здоровую… Х-хех! — Из-за косяка показалось насмешливое большеротое лицо Губарева с прилепленной к нижней губе папироской. Бабы заулыбались, зная, каков трезвенник сам Охапкин. Коротков дернул его за пиджак, прошептал:
— Испортишь всю обедню. Хватит митинговать, надо переходить к голосованию.
Знал он: любят потрезвонить на общих собраниях колхозницы, а поднажми — угомонятся. Способ надежный, тем более что люди все еще не отвыкли от Строгостей военного времени.
— Товарищи! Я бы назвал подстрекательством и совершенно недопустимыми подобные выкрики. Что бы мы ни толковали, необходимо создать один колхоз. Такова линия партии, и мы должны ее выполнять, — непререкаемым тоном заявил Коротков и, строго сжав сухие губы, сделал паузу. — Есть предложение закончить обсуждение этого вопроса и приступить к выборам правления.
— Минуточку! Какое название новому колхозу будет? — потребовал уточнения Афанасий Белобоков.
— Решайте сами, причем запротоколировать надо сейчас же.
— Наше красивее — «Красный восход»! — предлагали шумилинские.
— И наше не хуже, — не уступали ильинские. — Давай голосовать!
Проголосовали. Конечно, большинство подняло руки за «Ударник».
— А кого в председатели намечаете?
— Учитывая, что Наталья Леонидовна сама просит освободить ее от занижаемой должности и то, что центром нового колхоза будет село Ильинское, есть предложение избрать председателем Охапкина Ивана Ивановича. Все вы хорошо его знаете.
— Знаем, как не знать, — скептически заметил неисправимый Трофим Губарев.
Бабы зашушукались. Мужики, курившие у выхода, обеспокоенно бубнили вполголоса, обсуждая меж собой кандидатуру Охапкина. Чувствовалось, что определенного одобрения она не вызывала, но и возражать не осмеливались. К тому же ильинских все-таки устраивало, что предпочтение отдано их председателю. Хорош ли, плох ли, а привыкли видеть в начальстве.
Не давая времени на лишние размышления, Коротков, заинтересованный прежде всего в том, чтобы собрание прошло по намеченному плану, продолжал:
— Есть предложение голосовать списком. Нет других предложений? Нет. Мы посоветовались с товарищами из обоих колхозов и рекомендуем избрать новое правление в составе семи человек, а именно: Охапкин Иван Иванович, Корепанова Наталья Леонидовна, Коршунов Егор Васильевич…
Домой шумилинцы возвращались с чувством неудовлетворенности. Очутившись в поле, дали волю запоздалому возмущению, ругали начальство, перекорялись друг с другом. Только Тихон Фомич Пичугин, шагавший позади всех, упорно молчал, точно его крепко надули. Не верилось, что «Красный восход» больше не существует. Что-то сулит укрупнение колхоза?
Сергея тоже волновал этот вопрос, потому что еще раз предстояло сделать выбор: колхоз, леспромхоз, МТС.
С трудом одолевая темноту, впереди замаячили деревенские огни, они показались Сергею слишком робкими после электрического света в ильинском клубе.
Сначала с дождевыми тучами, а потом и солнечное накатило тепло, пригнетая снега, оживляя очнувшиеся после долгой спячки леса. Повеселела быстрина на Каменном броде, с каждым днем все шире выпрастываясь из-подо льда. Над угорами взахлеб славили весну жаворонки, небо распахнулось во всю голубую беспредельность. Жить бы под таким небом только счастливым людям.
Егор Коршунов не принадлежал к ним. Губительные годы плена, измена жены, смерть матери и, главное, непоправимая болезнь — не слишком ли много на одного человека? Именно весной пуще всего изводил его кашель, будто песком царапало в груди. Он не хотел верить в свою обреченность, но мысль эта возникала не раз, тоже чаще всего весной, потому что румяные зори с гулким, как бы всесветным, тетеревиным курлыканьем, азартно-напористое солнце, тревожащий запах талого снега — все это хорошо, когда человек здоров, не надсадился душой, когда его не обошла доля.
Женитьба на Галине мало помогла. Даже в медовый месяц не ощутил Егор какой-то новизны чувств, понимая, что любви между ними не могло быть, поскольку сошлись по нужде. Долгое время оба они стыдились перед деревенскими, как будто связь их была незаконна.
