Большое дрожащее солнце плыло по реке. Туман сошел, лишь кое-где повисал легкий взгончивый парок. Вода напирала мутная, неукротимо-быстрая, она размывала осыпающиеся берега, гнула затопленные ивняки. А луговые разливы оставались зеркально-чистыми, они казались настоящими озерами в своем кратком величии: пройдет неделя-другая, и на их месте обнажатся прошлогодние стожары, рыбацкие и коровьи тропы. Как хорошо, как привольно было находиться среди этого царства воды, прорвавшей зимние крепи! Иногда Сергей просто так, от удивления, останавливался, чтобы с какого-нибудь крутобережья окинуть взглядом все поречье, вдохнуть допьяна резкий воздух. Усмирялась, вознесенно замирала душа, как будто одному ему открылось диво-дивное.
День нарастал. Кажется, еще круче, полноводней катилась Песома, ее сила была уверенной, молчаливой, без летнего ручьистого перезвона, только изредка с шорохом натыкались на ивняк истаявшие в пути остатки льда. Умоется земля, сгонит пот прошлогодней страды — помолодеет, так что даже опавший лист запахнет свежо и чисто.
Вспугнул пару уток, выстрелил вслед и, не огорчаясь промахом, зашагал дальше через дымчато-сиреневые ольховники и налившиеся краснотой березняки, еще хранившие обветшалый снег. Вспомнилось, как торил здесь тропы с багром на плече, сбивал до мозолей кирзачами ноги. Вместо матери ходил, потому что и женщин посылал колхоз на сплав. Разве с их сноровкой справлять такую тяжелую и опасную работу у большой воды? Да и мужики-то, что на сплаве, что в лесу, были бракованные, не годные для фронта. Может быть, впервые шагалось ему берегом весенней Песомы легко, свободно, с прогулочной беззаботностью. На обратном пути дал большого крюка, чтобы зайти в село, купить курева себе и отцу.
Наверное, не к сроку это было, не под настроение, но задержался на кладбище: повинился перед бабкой за свое опоздание, исполнил ее давнюю просьбу. Оглушенный галочьим гамом, постоял с последним поклоном над обтаявшими холмиками ее и деда, размышляя о том, как много родни схоронено здесь — может быть, сотни живших когда-то на этой земле людей, потерявшихся в памяти, потому что, несмотря на непрерывную связь, память отступчива. Вот есть две дорогие сердцу могилы, есть еще полустершийся холмик какой-то прабабки, о которой Сергей уже не имеет ни малейшего представления, других за этой прабабкой уже не отыщешь, не разглядишь, как на картине, изображающей толпу: передние лица отчетливы, а дальше — расплывчатые, размытые расстоянием, вовсе сливающиеся в серую массу. Там, в дальней дали, не только однокровные Карпухины, пожалуй, и все односельчане были родней друг другу, но растеклось это родство по разным фамилиям, и оказалась коротка крестьянская родословная. Вот они, два холмика под сосновыми крестами… И еще раз Сергей клятвенно помыслил о том, что, как бы ни была бедна земля отцов и дедов, искать доли в иных краях он больше не будет.
Купив папирос, он проходил мимо колхозного правления. Одно из окон конторы по-летнему распахнулось, из него вытолкнулось облако дыма, а вслед за ним показалось мясистое лицо Охапкина.
— Карпухин, зайди на минутку.
Сергей побаландал сапогами в бочке, врытой у крыльца, соображая, зачем понадобился председателю. В кабинете было накурено, как после сходки: Иван Иванович по обыкновению не выпускал из губ длинного мундштука. Грузно придавливая хромовиками грязные половицы, он прохаживался вдоль обшарпанного и залитого чернилами стола, пыхтел, точно заводская труба. Крепко тряхнул Сергея за руку:
— Все гуляешь, молодожен?
— Гуляю. Куда спешить?
— Ружьецом обзавелся, так сказать. А дичь где?
— В лесу, как всегда.
— Знакомое дело. Мы, бывало, тоже бродим-бродим с берданкой впустую, возьмем да кепки друг дружке подырявим — и все трофеи. — Весело поиграл короткими, как бы надутыми, пальцами по расколотому стеклу, прикрывавшему замызганный календарь и еще какие-то бумажки. — Ну, и какие намерения имеешь на дальнейшее?
— Толком не решил еще, — неопределенно пожал плечами Сергей.
— Вот тебе бумага, вот — ручка: пиши заявление, — без обиняков предложил Охапкин.
— Шутишь, Иван Иванович! — насмешливо улыбнулся Сергей и тоже достал свежую пачку «Прибоя», закурил, показывая свою независимость от Охапкина.
— Не бойся, никакого подвоха нет. Доить коров или разбивать навоз тебе не придется. Пиши, так сказать: «Прошу принять меня в колхоз на должность шофера».
— А где машина?
— Вот! — Охапкин достал из стола документы. — Надо ехать в Горький получать ГАЗ-51. Советую не отказываться, на это место я всегда человека найду.
Сергей все еще с недоверием смотрел на председателя. Вспомнилось, как в МТС и то не нашлось ему ни машины, ни трактора, как работал на потрепанном лесовозе. А сейчас колхоз покупает собственную машину, и ее, новенькую, прямо с конвейера, предлагают ему! Заманчиво.
— Трудодни? — спросил он.
— Деньги. Шестьсот пятьдесят рубликов — только для шофера, как исключение. В общем, хватай ручку и пиши, а то передумаю.
