Да, про Дюрана он мне говорил. Подполковника в отставке Густаво Дюрана Хемингуэй знал в Париже, когда тот был студентом консерватории, музыкальным критиком и композитором. Когда Хемингуэй весной 1937 года приехал в Испанию, Дюран командовал 69-й дивизией в Торрехоне-де-Ардос и Лоэчесе недалеко от Мадрида. Они возобновили старую дружбу; Хемингуэй, можно сказать, поклонялся ставшему солдатом артисту и описал его, слегка замаскировав, в своей последней книге «По ком звонит колокол». После майского визита Ингрид Бергман писатель рассказывал, что старался пристроить Дюрана в киносъемочную группу как консультанта, но режиссер Сэм Вуд «до усрачки боялся красной угрозы» и отказал, хотя Дюран коммунистом никогда не был. Тогда Хемингуэй послал Дюрану, который сильно нуждался, чек на тысячу долларов, а тот сразу его вернул.
У меня кольнуло в левом боку – я не сразу понял, что дело не в ране.
– Густаво – идеальный кандидат, – продолжал Хемингуэй. – Я уже уладил это с Эллисом Бриггсом и послом Брейденом, а Боб Джойс отправил шифрованное письмо в госдеп. Мы держим это в секрете, не желая, чтобы Дж. Эдгар Адольф Гувер что-то пронюхал.
– И правильно, – сказал я.
– Густаво сейчас оформляет американское гражданство в Нью-Хэмпшире. Письмо Джойса и еще кое-какие мои действия должны ускорить этот процесс. Я ему телеграфировал и почти уверен, что он это предложение примет. В Испании он очень хорошо поставил разведку. Он должен приехать в начале ноября, потом и жена приедет. Я отдам им гостевой домик – там, как и раньше, будет и штаб, и жилье.
– Отличная мысль, – сказал я, и до аэропорта мы больше не разговаривали.
Он сам нес мою дорожную сумку и прошел со мной все предотлетные формальности. Мы вышли на полосу. Серебристый DC-4 готовился к старту, немногие пассажиры выстроились у трапа в очередь.
– Ладно, Лукас, к чертям, – сказал он и подал мне руку.
Я пожал ее, взял у него сумку, пошел к трапу. Самолет запустил левый двигатель, и тут Хемингуэй что-то мне крикнул.
– Что? – отозвался я.
– Ты должен обязательно вернуться на Кубу!
– Зачем?
– Матч-реванш!
– Хочешь вернуть себе титул? – прокричал я, сложив ладони рупором.
В его бороде прорезалась улыбка.
– Я его, положим, и не терял!
Я отдал билет стюардессе, вскинул на плечо сумку и хотел ему помахать, но он уже затерялся в толпе военных и штатских. Больше мы никогда не виделись.
Я записал пару бесед о литературе, что провел с Эрнестом Хемингуэем. Ту, что состоялась на мысе Рома в ночь, когда мы ждали высадки немецких агентов, запомнилась мне лучше всего, но и разговор на «Пилар» в ночь его сорокатрехлетия тоже периодически вспоминается. Был и еще один – не со мной, а с доктором Эррерой Сотолонго у бассейна на финке. Я сидел близко и слышал их.
Доктор спросил, откуда писатель знает, когда нужно закончить книгу.
– С одной стороны, эта история надоела тебе до чертиков, – сказал Хемингуэй, – с другой – ты не хочешь ее заканчивать. Не хочешь прощаться с теми, о ком пишешь. Не хочешь, чтобы голос в твоей голове перестал шептать на языке этой книги. Это все равно что хоронить друга.
– Да, я, кажется, понимаю, – неуверенно сказал доктор.
– Помнишь, два года назад я отказывался стричься, пока не закончу «По ком звонит колокол»?
– Да. Ты ужасно выглядел с длинными волосами.
– Я закончил чертову книжку тринадцатого июля, но и в день рождения продолжал писать. Добавил пару глав в качестве эпилога. Описал, как Карков с генералом Гольцем после неудавшегося наступления на Сеговию вместе едут в Мадрид. В следующей главе Андрес приходит в опустевший лагерь Пилар и Пабло, видит взорванный мост над ущельем… такая вот дрянь.
– Почему же дрянь, Эрнесто? Разве это не интересно?
– Это не нужно, – ответил писатель, попивая «Том Коллинз». – Я повез рукопись в Нью-Йорк посреди самого жаркого лета от начала времен, работал над ней в отеле «Барклай», чувствовал себя как слепая сардинка на консервной фабрике и отправлял в «Скрибнерс» по двести страниц в день с курьером. Густаво Дюран приходил ко мне с новой женой Бонте, и я читал ему гранки, чтобы проверить испанскую грамматику и ударения.
– И как ему показалась твоя грамматика? – с юмором спросил доктор.
– В целом правильно. Но суть в том, что моему редактору Максу нравилось все как есть, с эпилогом вместе. В обычной своей манере он говорил, что всё замечательно, а критику приберег на потом, когда я немного остыл. В конце августа издательство попросило меня убрать сцену, где Роберт Джордан дрочит…
– Дрочит?
– Мастурбирует, занимается онанизмом – а про лишний эпилог ни словечка. Однако потом, когда все остальное было улажено, я сообразил, что Перкинс посылает мне свои обычные подсознательные импульсы: «Мне очень нравятся финальные главы – интересно же, что было дальше, – но по-настоящему, Эрнест, книга кончается там, где Джордан лежит на хвое в ожидании смерти, как лежал и шестьдесят восемь часов назад в начале первой главы. Идеальная симметрия, Эрнест. Круг замыкается».
«Все ясно, – сказал я. – Выкиньте две последних главы».
– Значит, эпилоги писать не надо? – спросил доктор.
