Грегори, Патрик, Гест, Ибарлусиа и доктор Эррера громко протестовали, но писатель настоял на своем. Мальчики просили хотя бы сфотографировать рыбу.
– Я ведь скоро уеду, папа, – чуть не плача говорил Патрик. – Мне нужна памятка, чтобы его вспоминать.
Отец обнял его за плечи.
– Ты и так будешь помнить его, Мышка. Мы все запомним его прыжки. Такую красоту фотокамера не берет. Лучше отпустить его и подарить ему жизнь, чем «запечатлеть» на плохом фотоснимке. Хорошие вещи запечатлеть нельзя – можно только запоминать их, когда они происходят.
Патрик кивнул, но еще долго дулся.
– Такая фотография хорошо смотрелась бы на стене в моем дортуаре, – пробурчал он, когда мы ели на ужин стейки из марлина. Хемингуэй молча передал ему картофельный салат.
На второй день «Пилар» поравнялась с шестидесятифутовой китовой акулой – она нежилась на поверхности и вращала огромным глазом, следя за «Пилар», но ничуть не тревожилась, пока Фуэнтес не ткнул ее веслом в бок.
– Надо же, какая громадина.
– Да, – сказал Хемингуэй. – Добрая треть субмарины, которую нам надо найти.
В тот вечер мы бросили якорь у Кайо-Конфитес. Хемингуэй и мальчики спали в мешках на палубе над моей каютой и говорили о звездах, пока я не заснул. Прошлой зимой отец подарил Патрику дорогой телескоп, и парень показывал на небе Полярную звезду, Орион и много чего еще.
Следующее утро началось плохо: Хемингуэй посадил «Пилар» на мель западнее Кайо-Конфитес. Он тут же дал задний ход, но скрежет был ужасающий, и все носились по лодке, открывая люки и поднимая половицы, – искали течь. Пробоины не нашли, но Хемингуэй все это время выглядел несчастнее некуда. Грегори как-то летом сказал: «По-моему, папа любит „Пилар“ больше всего на свете – после нас, конечно. Потом идут коты, потом Марта».
А когда все успокоились и сели завтракать, Хемингуэй закричал:
– Все на палубу, амигос! Похоже, шхуна наскочила на риф!
Оказалось, что «Маргарита» из Гаваны только сети ставит на рифе, а сама благополучно бросила якорь за ним. Хемингуэй, друживший с братом ее капитана, тут же представил шкиперу мальчиков и договорился, что они весь день будут помогать команде расставлять невод на трех плоскодонках. Все остальные рыбачили с борта «Пилар» и смотрели, как люди со шхуны вместе с мальчиками вытаскивают эту бесконечную сеть – мальчики то и дело ныряли, чтобы отцепить ее от кораллов. Когда сеть наконец подняли, на риф нахлынули черепахи и акулы, а в неводе трепыхались помпано, морские окуни, барракуды и молодые парусники.
Капитан «Маргариты» пригласил команду «Пилар» на ужин. Пошли все, кроме нас с доктором. Доктор, нехарактерно для кубинца, имел привычку рано ложиться спать, а я устал от одного зрелища всеобщей активности. Со шхуны слышался смех, и Хемингуэй произносил длинные тосты на правильном, но не совсем свободном испанском.
Назавтра мы повернули домой, и тут Гест закричал с мостика:
– Подлодка! Подлодка!
Трое Хемингуэев тут же взлетели на мостик, остальные смотрели с палубы.
– Где? – спрашивал писатель, одетый в ветхую футболку и шорты. Голову ему разбинтовали, но я с кормы видел под фуражкой проплешину там, где зашили скальп.
– В десяти румбах по правому борту. Движется к нам. – Гест старался говорить сжато, по-военному, но голос у него дрожал от волнения. – Расстояние примерно тысяча ярдов. Только что всплыла.
Хемингуэй поднял к глазам бинокль, опустил его и скомандовал:
– По местам, но без спешки. Ты, Патрик, уди дальше – вытягивай всё, что попалось. В ту сторону не смотри.
– Там на крючке барракуда, папа, но…
– Вот и тащи ее. Гиги принесет тебе твою «ли-энфилд». Грегорио, достань ниньос и проверь масло в маленьком двигателе. Патчи и Роберто, принесите снизу гранаты и Бомбу.
Все старались вести себя как обычно, но Грегори, скрывшись из виду, тут же засуетился, схватил свой «манлихер», братнину «ли-энфилд» и рассыпал патроны, торопясь зарядить их.
– Схожу за своим саквояжем, – сказал доктор.
– Господи, – ахнул Гест, глядя в бинокль. – Здоровая, что твой крейсер. Чертов авианосец.
Я вылез из своего кресла и оперся на правый борт – будто бы посмотреть, как Патрик борется с барракудой. Подлодка за алмазными солнечными блестками на воде действительно казалась громадной. Вода лилась с ее сотовых надстроек, брызгала с боевой рубки. Палубную пушку, тоже огромную, я видел даже и без бинокля.
– Ты бы сел, Лукас, – тихо промолвил Хемингуэй. – Немцы точно возьмут нас на абордаж, если углядят на корме цветастое кресло – из чистого любопытства. Не поддаемся панике, делаем спокойные лица. У них могут быть сильные бинокли.
Он прибавил ходу, оставил Вулфера у штурвала и слез по трапу, чтобы помочь Роберто и Патчи втащить Бомбу на мостик. Фуэнтес развесил на поручнях мостика автоматы в овчинных чехлах. Мы развернулись носом в сторону субмарины, мостик затянули парусиной, чтобы немцы не увидели Бомбу даже в сильный бинокль. Хемингуэй и Фуэнтес что-то с ней делали – вставляли взрыватели, вынимали чеки из гранат, уж не знаю. Я опасался, что Бомба сейчас рванет и мы все вознесемся на небеса.
