Гауптштурмфюрер Иоганн Зигфрид Беккер бежал в Бразилию сразу после того, как Дельгадо убил двух немцев на мысе Рома, но избегал ареста два с половиной года и налаживал без особых успехов шпионскую сеть СД. Его арестовали в апреле 1945 года, всего за несколько недель до падения Третьего рейха и самоубийства фюрера.
Дж. Эдгар Гувер, уже не совсем герой нации, но определенно один из ее идолов, умер 2 мая 1972 года.
Мне в том году исполнилось шестьдесят. Я заведовал филиалом ЦРУ в Калькутте – обыкновенный госслужащий, считающий дни до пенсии. В США я не был уже тридцать лет.
Когда мне среди ночи по засекреченной линии сообщили о смерти Гувера, я позвонил по другому телефону своему старому другу в Лэнгли. Тот позвонил кроту, давно внедренному нами в Бюро, крот отправил письмо действующему директору ФБР Л. Патрику Грею. Письмо шло через офис генерального прокурора с пометкой «В СОБСТВЕННЫЕ РУКИ», чтобы его не перехватили сподвижники Гувера. Л. Патрик Грей прочел письмо 4 мая 1972 года. Оно начиналось так:
«Как только стало известно о смерти Гувера, Клайд Толсон позвонил из директорской резиденции в штаб-квартиру ФБР, предположительно Дж. П. Мору, и приказал немедленно вывезти конфиденциальный архив из кабинета Гувера. К 11 утра архив перевезли в резиденцию Толсона. Неизвестно, находится ли он там до сих пор. Мор солгал вам, сказав, что такого архива не существует – его существование систематически утаивали от вас».
Грей тут же передал письмо в лабораторию ФБР. Там смогли лишь сказать, что использовались две пишущие машинки: адрес печатали на «смит-короне» элитного типа, само письмо – на «IBM-цицеро»; что водяных знаков на конверте и на бумаге нет; что письмо – это копия, сделанная путем прямой электростатики, а не на ксероксе.
Грей потребовал объяснений от замдиректора Мора. Тот снова заявил, что никакого секретного архива нет, и Грей написал ему: «Я вам верю».
Мисс Гэнди, пятьдесят четыре года служившая личным секретарем Гувера, упаковала 164 секретных досье в картонные коробки. Сначала их перевезли домой к Толсону, затем в подвал дома Гувера на Тридцатой плейс, откуда они и пропали.
Мой друг из Лэнгли снова позвонил мне в Калькутту 21 июня. Его имя вам определенно знакомо: он приобрел известность, вылавливая засланных в ЦРУ шпионов, причем агентов ФБР ненавидел ничуть не меньше советских. Некоторые считали его параноиком. Во времена УСС он дружил с Биллом Донованом и много лет работал в особом отделе совместно с британцами и израильтянами, как и я. Мы оба обедали с Кимом Филби перед его бегством в Москву и оба поклялись, что ни одного двойного агента больше не проглядим.
– Они у меня, – сказал мне друг в ту ночь по секретной линии.
– Все?
– Все. Лежат в условленном месте.
Я промолчал. После стольких лет я, если бы захотел, мог вернуться домой.
– Интересное чтение, – продолжал мой друг. – Если их опубликовать, Вашингтон прежним уже не будет.
– Прежним уже ничего не будет, – сказал я.
– Ну, до скорого.
– Да, – сказал я и осторожно положил трубку.
Я не поехал домой ни тогда, в 1972-м, ни в 1977-м, когда вышел на пенсию.
Теперь, четыре дня назад, я приехал. Прошло почти пятьдесят шесть лет с того дня, как я вылетел из Майами в Гавану для встречи с человеком по имени Эрнест Хемингуэй.
Никто не планирует дожить до старости и терять друзей одного за другим, но со мной случилось именно это. Мне почти восемьдесят шесть. В свое время я получил четыре огнестрельных ранения, пережил две автомобильных аварии и одну авиакатастрофу, четверо суток болтался после крушения в Бенгальском заливе, неделю шел через Гималаи зимой. Повезло. Всё зависит в основном от везения.
Десять месяцев назад мое везение кончилось. Мой шофер отвез меня в Мадрид на медосмотр, который я прохожу каждые два года. Моего доктора, выглядящего стариком в шестьдесят два, каждый раз удивляют мои визиты. «Так ведь испанские врачи на дом не ходят», – отшучиваюсь я.
Но в прошлом августе у нас обошлось без шуток. Он объяснил мне всё простыми словами и добавил с искренней грустью:
– Будь вы помоложе, мы попробовали бы хирургию, но в ваши восемьдесят пять…
Я потрепал его по плечу.
– Год мне дадите? – Хемингуэй как-то сказал, что у него ушел год, чтобы написать книгу.
– Боюсь, что нет, друг мой.
– А девять месяцев? – Я понимал, что моя книга, в отличие от хемингуэевских, не будет детищем гения – авось произведу ее на свет за девять-то месяцев.
– Да, возможно.
На обратном пути к себе в горы я попросил шофера остановиться у писчебумажного магазина, чтобы купить побольше бумаги для принтера.
