Еще в 1961 году, узнав о смерти Хемингуэя, я решил написать о летних месяцах 1942-го, которые с ним провел. На прошлой неделе, почти через тридцать семь лет после этого обещания, я закончил книгу вчерне. Надо бы переписать ее еще несколько раз, отшлифовать – но, боюсь, не получится. Даже приятно, что я вот так нарушаю правила.
После Второй мировой я старался по мере сил приобщиться к литературе. Начал с Гомера, потом лет десять продирался через Диккенса и Достоевского. До Хемингуэя очередь дошла только в 1974-м. Я начал «По ком звонит колокол» на той неделе, когда Никсон ушел с поста президента.
Я сознаю всю слабость надуманной прозы Хемингуэя и его надуманной философии. Критики правы, говоря о его поздних книгах – «За рекой в тени деревьев», к примеру, – что стиль Хемингуэя становится пародией на его же стиль.
Но в лучших его вещах… там действительно чувствуется гений, как он говорил в ту ночь в нашем овражке на мысе Рома.
Лучше всего голос Хемингуэя мне слышен в его коротких рассказах. Именно там я начал различать ястреба на синей полоске неба. Там разглядел не только перископ, но и его след в Гольфстриме, там ощутил запах пота внутри подлодки и ужас двух парней, готовящихся к своей роковой высадке.
Если я и жалел о чем-то последние девять месяцев, так это о том, что трудно выкроить время для чтения, когда по десять – двенадцать часов в день пишешь сам. Интересно, как настоящие писатели с этим справляются. Хемингуэй, помню, читал весь день напролет – у бассейна, за едой, на «Пилар». Может, его не так поджимали сроки.
Америка стала неузнаваемой. Ничего не осталось из того, что мне помнится.
Я, конечно, знал об этих переменах по журналам, газетам, телевизору, Си-эн-эн, по тысяче фильмов на кассетах и дисках, а в последнее время – по интернету. Но страну не узнать.
Я позвонил одному из немногих друзей, оставшихся у меня в Управлении, – я учил его ремеслу в свои последние годы на службе, теперь он в высших чинах – и попросил о последней услуге. Он колебался, но в конце концов «Федерал-Экспресс» доставила мне пакет: потрепанный, с многочисленными штампами паспорт на другую фамилию с моей фотографией; кредитные карты, в том числе золотая «Америкэн-Экспресс»; водительские права; карточка социального страхования и другие бумажки, включая лицензию на рыбную ловлю – в чувстве юмора моему ученику не откажешь. Впрочем, он знает о моих проблемах и наверняка уверен, что особого вреда от меня не будет. Рыболовная лицензия закончится примерно тогда же, когда и я.
В Штаты я вернулся через Торонто и решил завернуть в Айдахо. Больному старикашке с единственным действующим глазом вообще-то не надо бы садиться за руль, но на американской федеральной автостраде гораздо свободнее и просторнее, чем на автобане.
В Спирфише, Южная Дакота, я купил себе пистолет. Сначала они проверяли, не уголовник ли я, но я был не прочь подождать. Поездка меня утомила, а лекарство, которое я принимаю, совсем обессилило – но без него я бы эту поездку не потянул. Лекарство не одобрено ни американской контрольной службой, ни контрольными службами других стран, но работает. Оно убьет меня, если принимать его больше месяца, но это уже не важно.
Продавец из оружейного магазина позвонил мне в мотель через пару дней и сказал, что можно забрать покупку. По паспорту я законопослушный гражданин, не имеющий судимостей и психических заболеваний.
Я выбрал «зигзауэр» 38-го калибра потому, что раньше никогда им не пользовался. Он выглядит маленьким и компактным по сравнению с длинноствольными пушками моей молодости. Я уже лет двадцать не держал в руках пистолет.
Вчера я приехал в Кетчум. Город сильно разросся с зимы 1959 года, когда Хемингуэй купил здесь дом, но дух шахтерского поселка в нем сохранился. Я нашел место, где был ресторан «Кристиана», откуда Хемингуэй спешно уехал со своими гостями, заявив, что за ним следит ФБР. Снял комнату в мотеле поблизости, купил в винном магазине подарочный набор «Чивас Регал» – бутылку и два стакана с эмблемами фирмы «Чивас».
Дом, где жили Хемингуэи, стоит до сих пор – скромное двухэтажное шале из монолитного бетона с крутыми скатами крыши. Посыпанную гравием улицу с тех пор заасфальтировали, и новые дома появились на склоне, где в те времена, наверно, только полынь росла, но вид отсюда все тот же: горные хребты на юге и севере, двойная излучина реки Бигвуд на востоке.
Вечером, объехав весь город, я нашел проселочную дорогу, две колеи в траве – ведет она, насколько видно, к подножью гор. Завтра, после посещения кладбища, я поеду по ней. Во взятом напрокат «таурусе» у меня лежит ноутбук «тошиба». Допишу последние пару страниц, сохраню их на дискете и уйду пешком в заросли.
Хемингуэй похоронен между двумя сосенками с видом на горы Сотут. Просто дух захватывает, особенно в теплый весенний день, когда на вершинах еще лежит снег. У могилы были трое туристов, и я ждал в «таурусе», пока они не ушли. Не учел, что его могила стала местной достопримечательностью.
Забыв очки, я разобрал не всю надпись на памятнике – только имя и даты рождения и смерти.
