Дельта была тайной, которую Андре всю жизнь скрывал от меня. Любовь к Эфиопии, ее мистическим монастырям и сокровенной легенде была предлогом, чтобы вернуться в детство, которое заворожило его в далекой и прекрасной стране. Он придумывал поводы, чтобы посетить святую Лалибелу, на самом деле желая только одного – вернуться туда, где он был с Дельтой. Андре в действительности никогда не вел изысканий в Аксуме, чтобы найти спрятанный там, по преданию, заветный ковчег. Он просто беспрерывно возвращался к себе. Теперь я знаю: он покидал Америку не потому, что ее не любил, и меня он не покидал. Просто возвращался в Эфиопию, чтобы понять, что же он потерял. Он рассказывал мне о мистериальной сцене в священном городе Лалибела, когда священники несли на головах копии каменных скрижалей с десятью Моисеевыми заповедями, и искренне переживал, что мы не были вместе там, в средоточии мистических энергий. Из страха меня ранить он не поверял мне своей прежней жизни, от которой не мог освободиться, ибо ему и не нужно было освобождаться. Я поняла это, только перенеся прах Андре – согласно воле его – в Эфиопию, когда небесный звук колоколов ближней старой звонницы объял меня и устремился к Желтому Нилу. В этом звуке тоска и дрожь постепенно угасали, уступая место смирению.
Вблизи монастыря, в тени эвкалиптов, падающей на могилу, в шуме блуждавшего по ущелью ветра, чей естественный звук сливался со звоном монастырских колоколов, и я искала гармонии. Я привезу сюда Андреяну, решила я. В беседе с игуменьей Иеремией она поймет, как родители любили ее и как страдали. Она утешится, ведь и меня игуменья исцелила от страха. Я боялась, что не найду Андреяну, но знала, что не смирюь с таким поражением. Разговоры с надгробием и их именами продолжались, пока я была там и сажала базилик и белые лилии, а потом ежедневно их поливала. В тропическом тепле они буйно пошли в рост. Я поливала их, кропила святой водой и ласково шептала, что однажды и Андреяна придет их полить.
По моему заказу привезли на ослах больше ста эвкалиптов. Я знала, что через несколько лет буду наслаждаться их прохладой. Над монастырским кладбищем постоянно веял легкий ветерок. В движениях пышных ветвей эвкалиптов звуки колоколов, казалось, еще шире расходились по ущелью, участвуя в природной симфонии. Слепые дети часто пели, словно чувствуя, что музыка смиряет мою тоску.
По всей округе говорили о любви Андре и Дельты. Матери клялись, что никогда не допустят, чтобы любовь была наказана так, как поступили с ними, – ведь у них было отнято их дитя.
После смерти Дельту уже не звали монашеским именем Благодата. В ней видели мать, чья судьба могла постигнуть и их, если б они принадлежали к племени ее отца, известному и в самых дальних уголках Эфиопии. Хотя, по правде говоря, женщины сами не верили, что их клятва может быть исполнена.
Некоторые послания разносит только звук ветра и колоколов.
Как мне хотелось ощутить в животе движения ребенка, новую жизнь в себе. Я пела бы ему – этому маленькому человеческому существу, если б дано ему было увидеть свет. Я мечтала о материнской улыбке – всей любовью, которой одарил меня Бог. Все мои мечты, как унесенные отливом, были утоплены неведомым мне решением. Я примирилась, но не понимала. До того самого момента, когда мое недоумение утратило всякий смысл. В последнем письме, которое написал мне Андре, в дневнике, что он мне оставил, а по воле его, и в завещании, которое я должна была исполнить, крылась тайна его жизни. Только теперь я осознала, почему он не хотел детей, поняла, из-за чего он не желал быть отцом.
Я смотрела на его серое, окоченевшее тело, и открывшаяся тайна будила во мне мысли о трагизме жизни, ничтожестве страсти и эгоизме мечты. Он казался мне незнакомцем, я видела его словно впервые, как будто он никогда не имел ко мне отношения. Старый, элегантный даже в гробу, а на груди – портрет молодой темнокожей девушки с крупными миндалевидными глазами и длинными, густыми, курчавыми волосами. Одетая в эфиопский костюм красивейших цветов, она улыбалась, как улыбается только счастливая женщина, когда ждет ребенка.
По возвращении из Эфиопии, за неполных сорок дней до смерти, Андре стал похож на человека, уже перешедшего на ту сторону. Попросил, чтобы я по фотографии сделала ее портрет маслом. Отказался от всякой врачебной помощи и ушел в себя. Знал, что скоро умрет. Тогда он не сказал, зачем ему портрет неизвестной мне женщины, не открыл, кто она. Я подчинилась его просьбе, и это ему, хотя бы внешне, подняло настроение. Он стал нежным существом, его преданность была трогательна.
Я заметила в нем перемену. Объясняла ее болезнью, меланхолией, тем, что долгие часы провожу на работе. Он хотел, чтоб я прекратила врачебную практику. Требовал моего неотлучного присутствия, будто предчувствуя скорую смерть. Я постоянно была рядом с ним. Мне казалось, он молится, чтобы смерть поспешила, хотя чувствовал, как я его люблю. Отказался от терапии и стал весьма набожен. Это была огромная перемена.
